Лидка стала страдать бессонницей, тяжелой, выматывающей. Ох, представляю, как же это было страшно! Поколение-то было испуганным. Она прислушивалась темными подземными ночами к каждому шороху – к тому, как бегают мыши, которых невозможно было вывести, как капает вода в кране, который невозможно было до конца закрутить, как скрипит шкаф, в котором был, вероятно, свой скелет, и не один. Но никто из черных ангелов больше не приходил, черные воронки объезжали стороной круглый двор на Поварской. На крышу девчонкам строго-настрого запретили залезать, да и лестницу-то забаррикадировали жестяными щитами, а пару ступенек с земли и вовсе обрезали. На большую крышу, а через нее и в соседнее государство ход им был теперь заказан, но существовали игры и поинтереснее, которые щекотали нервы ничуть не хуже.
Зизишина мама Лизавета, как мы уже знаем, работала посудомойкой в столовой Дома писателей, которую организовали для пролетарских классиков и их семей с самого его открытия в 1932 году, когда только-только отобрали здание у бывших владельцев. Хотя речь об отдельном писательском доме шла уже давно, Маяковский не зря же в 1928-м написал:
Вот и организовали. Но потом столы накрыли скатерками, к пиву присоединилась водка, заиграли фокстроты и джазы в свободное от писательской работы время. А еда, да, поначалу была очень простой. Ну вот, туда и устроилась Лизавета вслед за мужем, которого взяли возить какого-то начальника. А до этого она служила уборщицей в том же Олсуфьевском замке, сначала в каких-то детских организациях, что там размещались, а потом и осталась, когда Горькому оформили этот самый дом под Союз писателей – чтоб при деле Алексей Максимыч был, чтоб не уезжал больше никуда, на сторону не смотрел, а оставался на родине главным пролетарским писателем.
