– МКАД! – заорал Немчинов, стоило миновать широченную дорогу с гребнем-отбойником посередине. Тим понимал умом, что построили ее не просто так, но не мог даже представить, сколько нужно автомобилей, чтобы заполнить ее, а ведь о пробках на МКАДе слагались притчи и анекдоты, до сих пор гуляющие по поселку. – Неужели выбрались?
МКАД словно действительно являлась границей. Дорога отсекла московскую суету и разнообразие от остального замкадья. Посерели, выцвели пейзажи, пространство будто раздвинулось.
– Ты смотри! Красота-то какая! Простор! – Ганзеец во все глаза разглядывал поля и бахрому лесов, редкие строения, низкие бревенчатые домики-развалюхи.
Наверное, находись с ними Кай, не преминул бы съязвить и приказать не в меру возбудившемуся приятелю лучше смотреть за дорогой, но у Тима не повернулся бы язык ляпнуть подобное.
Колесо подпрыгнуло на колдобине.
– Черт! – ругнулся парень, подскочив на сиденье и приложившись макушкой о крышу, отделанную мягким материалом, скрывающим металлическую основу.
– Пристегнись, – потребовал Немчинов, выворачивая руль, остерегаясь заноса. Подмосковье нравилось ему гораздо больше покинутой столицы, но дорожное покрытие резко ухудшилось. – Такое ощущение, будто бомбили здесь, а не Москву, – проговорил он, стиснув зубы, и добавил со смешком: – Причем прицельно по шоссе.
До Одинцова добрались быстро, несмотря на то, что изрядно поплутали, пролетев нужный съезд. Город выглядел опустошенным и заброшенным, отстраненным. Ничему и никому не оказалось дела до одинокого автомобиля, подскакивающего на ухабах. Проехав Одинцово почти насквозь, перед разрушенным мостом эстакады Немчинов свернул направо, в новые районы из яркого оранжевого кирпича. В некоторых окнах и застекленных лоджиях сохранились не вылетевшие стекла.
– Поройся в «бардачке», – велел Немчинов. – Фон?
Счетчик Гейгера деловито затрещал, отсчитывая микрорентгены, задумался на долгую минуту и выдал цифру, самому Тиму показавшуюся внушительной:
– Девяносто один.
– Многовато, – цокнув языком, сказал ганзеец. – Но ничего. Ничего, прорвемся.
И джип действительно прорвался, перемахнув через вспученный древесным корнем и пошедший трещинами асфальт.
Въехали в лес – самый обычный, без намека на почти тропические лианы или фиолетовые елки, снизили скорость до тридцати.
– Приехали, малыш, – прошептал Немчинов, – теперь все зависит от тебя.
День переждали в машине, остановившись там, где тень от деревьев была особенно густой, а как только отгорел закат, снова отправились в путь, доехав аж до старого кладбища. Выбрались из машины, чтобы осмотреться, – и обоим стало не по себе.
Туман стелился по полю, бугрящемуся невысокими холмиками. Забор, ограждающий захоронения, был разрушен, торчащие то там, то здесь кресты фосфоресцировали в неверном сумеречном свете. Несколько могил были разрыты влезшими сюда волкодлаками – видимо, останками удалось поживиться. Однако гораздо сильнее обеспокоили и даже напугали Тима глубокие дыры в земле с ровными, словно спрессованными краями.
– Их не могли раскопать сверху, их разрывали изнутри, медленно, слой за слоем, – сказал Немчинов, озвучивая самые неприятные из опасений Тима.
– Если еще и это…
– Сожрут волкодлаков, сами развалятся, а мы заживем припеваючи, – попытался успокоить его ганзеец то ли в шутку, то ли всерьез.
– Вы сами-то верите?
– Ты, – поправил Немчинов. – Прекращай «выкать». Не особенно соотносится подобное обращение с легендой.
– Какой легендой?
– Об отшельнике, которого ты обнаружил в вымершем городе, – ответил Немчинов и потянул с плеча автомат. – Или… который сам нашел тебя и спас от лап хищной твари.
– Олег Николаевич…
Ганзеец поморщился и настойчиво произнес:
– Олег. Просто Олег. Не пали контору. К тому же я к тебе обращаюсь на «ты», с Каем вы тоже не разводили политес. Чем я хуже сталкера?
Тим улыбнулся, выдохнул с облегчением, хотел ответить шуткой, но в этот момент слуха достиг крадущийся шорох, тихий шепот смешивался с подвыванием. И все звуки – едва-едва слышные; захочешь, ничего не стоит отмахнуться от них, не заметить – показались зловещими.
– Что это?..
Теперь светились не только кресты. То там, то здесь на голой земле в тенях, отбрасываемых памятниками, под растущими здесь деревьями – сильными, высокими, тянущимися к радиоактивному солнцу и горящей почти нестерпимым оранжевым светом луне – зажигались, переползали от могилы к могиле, мерцали призывно разноцветные огни. Бледно-багровые, изумрудно-зеленые, золотистые, голубоватые и фиолетовые.
