Это был молодой и статный красавец-щеголь, князь Иван Федорович Овчина-Телепнев-Оболенский. В его глазах светился ум, но смотрел молодой князь как-то особенно, вызывающе и несколько нагло, задорно приподнимая свою коротко остриженную черноволосую голову. Все в нем говорило, что он не только кичится своею родовитостью, но и знает цену своей красоте. Наружность в то время ценилась одинаково мужчинами и женщинами, стариками и молодыми. Женщины стяги вали до боли волосы, чтобы быть круглоголовыми, оттягивали уши, чтобы они были продолговатыми, красили лица, брови и даже глаза; старики-бояре заботились о своем дородстве, как о главном признаке родовитости и сановитости; молодежь приносила в жертву всякие удобства, чтобы только казаться грациознее, и ради этого затягивала непомерно свои талии или терзала свои ноги узкою обувью.
– Какие пиры? – спросил лениво кто-то из полупьяной молодежи.
– Как венчаться государь будет, – ответил молодой князь Овчина.
Раздался смех.
– Перелил ты, Иван, раманеи! Чай, государь-то и так женат.
Князь Иван усмехнулся.
– Нешто не слыхали, что государь с боярами о неплодии государыни с коих пор говорит? Отпустить великую княгиню Соломониду Юрьевну хочет.
– Не говори пустяшных речей, – заметил ему сидевший рядом с ним товарищ и опасливо огляделся кругом, зная, что шпионов в Москве на каждом шагу найдешь. – До ушей государя дойдет – не похвалит. Не нашего ума это дело, про это Бог да государь ведают.
Подвыпивший князь Иван вспылил и заговорил в сильном возбуждении:
– Какие такие пустяшные речи я говорю? Говорю то, что знаю. Вся Москва об этом знает. Вчера государь сызнова с ближними боярами советовался. Отец сказывал.
Все, хотя и были хмельны, немного оживились, услышав неожиданную новость или, вернее сказать, то, что все угадывали и о чем не смели покуда говорить громко, а только перешептывались, вздыхая и охая, как при всяком новшестве. Раздались голоса подгулявшей молодежи, кричавшей уже наперебой:
– Говори, говори, что знаешь!
– Вот-то чудеса!
– Да ты только не ври!
Князь Иван Федорович был всегда дерзок и смел, принадлежал к числу тех людей, про которых говорят, что им не сносить головы. Теперь же, сильно подвыпивший, он и подавно не остановился бы ни перед чем. Он откинулся немного назад и, кашлянув, стал смело рассказывать о том, что слышал:
– В последний объезд еще в прошлом году, сказывают, на ум это государю пришло. Ехал это он в своей позолоченной колеснице среди своих воинов, увидал птичье гнездо на дереве и прослезился. "Тяжело мне, сказывал, кому уподоблюсь я? Ни птицам небесным, потому что они плодовиты; ни зверям земным, потому что и они плодовиты; ни даже водам, потому что и они плодовиты, с волнами играют, рыбы в них плещутся. Господи, говорит, и земле я не уподоблюсь – земля принесет плоды во всякое время, и благословляют они Тебя, Господи".
– Что ж, оно и правда, что от государыни великой княгини Соломониды нечего ему уж детей ждать, – вставил один из собеседников. – Двадцать годов не было, теперь и подавно не будет…
– То-то оно и есть! – согласился князь Иван Федорович. – Потому-то князь и стал с боярами советоваться. "Кому, сказывал, царствовать после меня в Русской земле и во всех городах и пределах? Братьям ли отдам их? Но они и своих уделов не умеют устраивать!" Бояре и решили: "Неплодную смоковницу отсекают и выбрасывают из винограда".
Неожиданно раздалось довольно резкое и задорное замечание:
– Никогда ничего такого не бывало!
Все обернулись в сторону сказавшего это. Это был очень молодой человек, с несколько строптивым и суровым выражением лица. Оно было немного грубовато, покрыто сильным загаром и сразу обличало, что молодой человек не очень-то заботится о своей наружности. Он почти не принимал участия в пире, казался здесь чужим всем и отличался от остальных боярских детей более скромною, может быть, даже неизысканною одеждою.
– Мало ли чего не бывало, а теперь будет, – свысока заметил князь Иван Федорович, искоса бросив на него презрительный взгляд. – Молод ты еще о таких делах толковать.
Но молодой человек не смолк и задорно решительным тоном сказал:
– Владыка, митрополит Даниил не позволит!
По губам князя Ивана Федоровича скользнула лукавая усмешка.
– Много ты знаешь! – коротко проговорил он.
Он с высокомерным видом отвернулся от спорящего, ничего не возражая ему более. Один из его соседей спросил его:
– Кто это?
– Колычев! – небрежно и досадливо ответил князь Иван.
– А, так вот он какой! – проговорил спрашивавший и начал с любопытством рассматривать незнакомца. – Много толкуют про него; чуть не звезды с неба, видишь ли, хватает, а видеть его не доводилось…
– Да ты, верно, про сына Степана Ивановича Колычева говоришь, про Федора? – спросил князь Овчина,
– Ну да, а то про кого же? Его все славят да возносят, особенно старики наши. Им только и тычут в глаза нашему брату. И умен-то, и покорлив, и благочестив…
– Так это не он! – перебил князь Иван. – Это из новгородских Колычевых…
– Все они, почитай, новгородские…
