Сестра Елена лежала всеми забытая на земле. Она была в сознании, однако происходящее казалось ей далеким и нереальным, словно на площади разворачивался некий спектакль. В глубине души она понимала, что трусит. Она должна была защитить своих друзей, которых убивали прямо у нее на глазах, но вместе с тем она чувствовала, что силы оставили ее и она не может сдвинуться с места. Молить Небеса о силе проку не было. Когда она увидела гибель столь любимого ей пастора Джона, внутри что-то умерло. Она искала и никак не могла найти в себе любовь и тепло, что давали ей силы в трудные минуты. Монахиня чувствовала себя брошенной, опороченной. Нагота казалась Елене доказательством ее преступления, и монахиня куталась в обрывки одежды, пытаясь ее скрыть. Каждые несколько минут до нее доносились мерзкие торжествующие вопли и жуткие звуки глухих ударов мотыг, под которыми гибли ее прихожане. Она смежила веки, стараясь спрятаться от клубившейся в душе тьмы, и заплакала от жалости к самой себе.
Елена не увидела, а скорее почувствовала, как кто-то встал возле нее на колени. Когда она открыла глаза, перед ее взглядом в лучах солнечного света предстало испещренное морщинами лицо буддийского монаха, который с улыбкой протягивал ей свою желтую тогу.
— Я ничего не понимаю в твоей религии, — произнес он. — Однако я никогда не думал, что она несет зло. Вот, завернись. Ты нужна людям. Прежде чем вы отправитесь в далекое путешествие, ты еще можешь им помочь.
Монахиня покорно надела длинный плащ, негнущимися пальцами завязала веревку у шеи. Священник отдал ей свой пояс, и Елена, запахнувшись в тогу, затянула его вокруг талии, скрыв наготу, после чего проследовала через площадь за
— Я отведу ее к остальным, — пояснил священник. — Я за нее отвечаю.
У стражников, охранявших вход, не было приказа никого не пропускать в церковь. Им только вменялась в задачу никого оттуда не выпускать.
— Здесь я тебя оставлю, — произнес
Сестра Елена кивнула и, закутавшись в монашескую тогу, вошла в церковь. Ей потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к темноте. Уши резали крики и стенания. Взять себя в руки не было сил. Она почувствовала себя еще более потерянной, чем прежде. Постепенно она стала различать в полумраке фигуры людей. Она увидела матушку Ван, которая сидела прямо на каменном полу. По щекам женщины градом катились слезы, рот кривился, а лицо застыло в маске боли и скорби. Мэри, сжавшись в комочек, тряслась от рыданий. Возле них на коленях стояла малышка Марта, которая с отчаянием глядела на сестру и мать, желая их утешить, но не зная как. Елена кинула взгляд в сторону нефа и увидела других знакомых женщин, точно так же замерших в скорби и страхе. Мужчин было мало, в основном — старики, ждавшие своей участи. Молодых забрали первыми. Некоторые стояли на коленях и молились. Другие, ссутулясь, стояли, прислонившись к стенам, вперив в пол глаза, полные отчаяния. Из-за дверей донесся очередной торжествующий вопль, и несколько мгновений спустя в церковь вошли двое боксеров, подхватили одного из молившихся и поволокли прочь. Его проводили криками отчаяния, которые, как только двери с грохотом захлопнулись, снова сменились плачем и стенаниями.
Елена почувствовала, как в нее вцепилась маленькая ручка. Повернувшись, она увидела недоуменное личико Марты.
— Тетя, ты где была? Мы по тебе скучали.
Елена обняла девочку, прижалась к ее плечику, почувствовав, как из глаз брызнули слезы. Некоторое время они раскачивались из стороны в сторону и тихо плакали.
— Они пришли к нам в дом, — сказала Марта, — и отвели на площадь, и мы увидели отца… увидели, как
— Я знаю. Знаю, — прошептала Елена. — Не думай об этом. Не надо.
— Но они же нам соврали. Они сказали, что нам надо уехать, уехать из деревни, и нам надо взять свои вещи и ценности. А потом они у нас все отобрали, а мы ничего не могли сделать.
— Я знаю, — сказала Елена. — Не думай об этом, малышка.
— Как же ты не понимаешь? Как? Этот ужасный человек сказал, что мы, христиане, колдуны. Какие же мы колдуны? Они разбойники. Тетя, они убивают нас, чтобы потом разграбить наши дома.
Елена потянулась к горячему мокрому от слез личику и поцеловала девочку.
— Тише, маленькая, — сказала она. Монахиня почувствовала, как ее кто-то обнял за пояс, и в следующую секунду в ее объятиях оказалась Мэри. Подняв голову, Елена заметила, что к ней с надеждой стали подтягиваться люди. По мере того как все больше и больше народу узнавало в согбенной фигуре Елену, плач и причитания становились все тише.
Лао И — один из первых селян, подружившихся с Отцом Адольфусом и принявших христианство, внимательно посмотрел на монахиню:
