Разбросанные по двору вещи все еще хранили воспоминания о тех днях, когда дипломаты, их жены и слуги укрывались за стенами посольства от неминуемой гибели. Снаружи грохотала битва. Люди изнемогали от духоты, недоедали, подчас тряслись от страха, когда пальба на стенах становилась особенно отчаянной, от них дурно пахло, и все же, несмотря на это, за исключением тех дней, когда бой становился слишком жарким, они вели себя так, словно выбрались на пикник: сплетничали за игрой в карты, лакомились яствами из посольских кладовых, покуда те не кончились, устраивали музыкальные вечера, ревниво охраняя свое положение и достоинство, всегда наготове дать достойной отпор жене какого-нибудь второго секретаря, отхватившей лучшую шляпку или зонтик. Вот такой была осада. О ней могли поведать покрывавшие двор обломки и мусор. С одной стороны у изломанного дерева гинко громоздились ящики с патронами и перекосившаяся подвода; с другой стороны — возвышался редут, сложенный из книг, притащенных из библиотеки британского посла. На песке среди консервных банок из-под тушенки лежали пустые бутылки, в которых некогда искрилось шампанское. Ветер играл с ленточкой забытой кем-то дамской шляпки, повешенной на одну из составленных в козлы винтовок системы «Ли Энфилд». Рядом с большим посольским колоколом, чей звон каждое утро созывал осажденных на перекличку, примостился маленький стульчик. Отсюда сэр Клод Макдональд обращался к присутствующим с речами в моменты, когда, казалось, меркли последние надежды на спасение. На стульчике притулился древний граммофон и стопка пластинок, напоминавших о мире, в котором было место и оперным театрам, и мюзик-холлам.
Прошел уже месяц с того великого августовского дня, когда передовые гвардейские отряды сикхов ворвались в Водяные ворота Старого города, ознаменовав окончание осады, однако в посольстве ничего не изменилось. Казалось, спасенные не хотели возвращаться к нормальной жизни, желая как можно дольше сохранить обстановку, свидетельствовавшую об их героизме, смакуя воспоминания о том беззаботном отношении, которое, как им казалось, они проявляли к мощи императорских армий. Привести посольство в порядок было все равно, что уничтожить память о подвиге осажденных, обесценить образ мучеников и мужественных воинов, которыми они теперь себе представлялись. Даже те из дипломатов, которые решили надеть прежние костюмы, жуя сигары, чванливо выхаживали в огромных широкополых шляпах, обвешанные кобурами, из которых торчали рукояти револьверов. Было ясно, что должно пройти некоторое время, прежде чем леди Макдональд снова сможет принять на балу в своем некогда милом саду представителей великих держав.
Несмотря на все это, посольство работало. Первый и второй секретари деловито сновали между палаток, в которых устроили свои кабинеты, таская телеграммы и меморандумы на подпись послу. С маленькой лужайки, приютившейся за домом посла, время от времени доносилось успокаивающее постукивание крокетных молоточков и шелест женских голосов. Даже последствия осады не могли полностью сорвать с англичан привычную маску невозмутимости и спокойствия.
Раскинувшийся за стенами посольства город дрожал от напряжения. Гостей столицы, привыкших к шуму и гаму, столь свойственным улицам китайских городов, поражала странная окутавшая столицу тишина и полное отсутствие китайцев. Жители укрылись в домах. Те немногие, кто осмеливался выходить наружу, спешили по своим делам, склонив головы и вперив взгляды в землю, будто желая стать невидимыми. У них были все основания для опасений. Мало кто избежал грабежей, начавшихся сразу после того, как с города сняли осаду. Армия победителей решила взять от победы все. Особенно боялись немцев с шипами на шлемах. Германцы срывали с китайцев шелковые одежды, раздевая прохожих донага, поэтому несчастным приходилось ползти домой голышом. Иногда, обчистив прохожего, солдаты гнали его на принудительные работы, где ему в компании других бедолаг приходилось чинить стены, или заставляли нести в лагерь скарб, награбленный за время дежурства. Ни одна женщина не смела выходить на улицу. Те из дочерей и любимых наложниц, которым удалось избежать надругательства в первые дни грабежей и обысков, прятались в подвалах и на чердаках.
