— Один раз. Правда, не очень удачно… — и замерла, ошарашенная. Она никогда не говорила такое никому, и вдруг ляпнула это совершенно незнакомому юнцу, непонятному и беспардонному, как мясорубка.
— Тю, какая фигня! — жизнерадостно сказал Гарик. Так у Вас еще всё впереди! Мамка пять раз выходила, и пока всё неудачно. Ну, в случае со мной, хотя бы, результат всё оправдывает. Тем более, что я от любимого мужа, понимаете? А вот Марику не повезло, он этой половиной гаража ногу поломал, и он от нелюбимого мужа. Понимаете?
Августина почувствовала, что свихнутые гангстерские старушки и громоподобная Фаня, собиравшаяся пить чай с солёными огурцами — это, как бы, только предисловие к мальчику, оперирующему понятиями и категориями, доступными, разве что, Эйнштейну и пациентам психиатрической лечебницы.
А ещё она почувствовала, что ей это всё не то, чтобы уж точно нравится, но как-то будоражит, завораживает и не даёт оторваться. Это как вдруг увидеть в обычном провинциальном городке парочку птеродактилей, стоящих в очереди в кассу и мирно переговаривающихся, будто так и надо. Она почувствовала, что мальчик Гарик, безмятежно глядящий на неё сквозь круглые очёчки, смотрит, на самом деле, искренне и по-доброму… а то, что он сумасшедший, невоспитан и скандалит по телефону из-за какого-то парня с соперницей при незнакомых людях, почему-то, совершенно естественно. И прекрасно сочетается с метафизикой. И с синонимическим рядом «заманал — замахал — задолбал». И ей стало как-то хорошо.
— Почти… — ответила она.
Гарик вздохнул и стал объяснять, причём явно привычно:
— Ну, если мой папка свалил более-менее по мирному, то с Мариковским она очень скандально расставалась. Они даже гараж поделить не могли. В конце концов, разобрали и оставили себе по половине. А потом какой-то поц мамке напел, что в Израиле дорогой металл, и, если она увезет туда — в смысле, сюда — эту половину гаража, она там будет с этого иметь бабла…
— Бабла?.. — переспросила Августина?
(Здесь надо сказать, что это очень утончённо, когда воздушные учительницы музыки произносят такие слова).
— В смысле, дорого продаст, — разъяснил для необразованных Гарик. — И, когда мы сюда ехали, мамка за государственный счёт заявила, что это её мебель и привезла сюда эту половину гаража. Когда мы грузились там, я на пианино играл, мне руки беречь надо было. А Марик был спортсмен, и он грузил эту половину гаража, а она на него упала, на ногу, и теперь он, бедный, не бегает, а сидит дома и бухает, как поц. Или с кентами бухает. А все кенты — поцы. Представляете?!
Августина ничего не поняла, кроме глупой судьбы какого-то Марика, за которой, по контексту, должна была вступить жалостливая блатная песня. Но, как воспитанный человек, сказала:
— Какой ужас!.. Я сочувствую…
— Знаете, Гусечка… — наклонился к ней Гарик доверительно — между нами, будет гораздо лучше, если Вы ему будете сочувствовать лично. Он, вообще, нормальный, с ним вполне можно говорить, если он трезвый…
Раздался очередной шум и грохот. Августина привычно взглянула на дверь, но на сей раз никакой дерущейся гранд-дамы там не возникло. Цепляясь за стенки, в гостиную ввалился молодой человек с прядью, налипшей на лоб. Августина поняла, что он совершенно пьян, но никак не успела этот факт оценить. Вошедший человек поднял глаза, и у неё захолонуло сердце от того, что глаза эти были совершенно детские. И ещё оттого, что она увидела в них огромное, невыразимое страдание. Не из-за чего-то одного и сегодня — а вообще; за немногие, но, почему-то, долгие годы. Если бы пришелец был не так пьян, он, конечно, прятал бы это. Но тут уже скрыть нельзя было ничего.
— … Ой, блин… ну, не такой, как сейчас… короче, — торопливо сказал Гарик. — Марик, скотобаза, — заговорил он тихо, но зло. — Где ты так днём навтыкался, что за херня… — и, оглянувшись на Августину, поправился — в смысле, хрень!..
— А… м-э… мы… — начал было отвечать, но остановился Марик.
— Да, это новые местоимения, я понял, — сказал Гарик с досадой. — Иди уже, отдыхай!
— Ой, Марик, Боже мой, что ты опять такой! — расстроилась Сара. — Разве можно вино пить, когда на улице такая жара!
Романтичный, грязноватый и пьяный Марик всмотрелся тем временем в Августину. Он начал что-то соображать, поднёс ладонь ко рту и тихо промолвил:
— Ой, мля… ка… какой кошмар!..
— Со мной что-то не так?!.. — испугалась Августина.
— Нет, это, в смысле, он так себя неловко чувствует, — обиженно ответил Гарик.
— Он, как выпьет, на каком языке разговаривает, на ихнем местном? — вклинилась в беседу Циля. — Он, после того, как сюда приехал, и пьяный, так я его не понимаю!
— У… ёп-тыть!.. — сказал тем временем Марик, явно приходя к каким-то новым выводам насчёт неожиданной гостьи.
— Я что-то не то делаю?.. — спросила Августина, всё более крепнущая в уверенности, что, как и всю жизнь, всё дело в ней. Ей от волнения даже показалось, что увидеть пьяного Марика было с её стороны верхом бестактности и она что-то там… ну, в общем, опять всё испортила.
