Последнему он сделался, наконец, так необходим, что без его совета тот не предпринимал и не решал ни одного, даже незначительного, дела. Граф Миних только того и хотел, чтобы всегда иметь дело, и, в честолюбии своем, стремился стать во главе управления. Он пользовался всеми случаями, которые могли открыть ему доступ в министерство и в кабинет. Но как он этим захватывал права графа Остермана, то встретил в нем человека, вовсе не расположенного уступать, а напротив, старавшегося при всяком случае возбудить в обер-камергере подозрения к фельдмаршалу наговорами, что этот честолюбивый генерал стремится присвоить себе полное доверие императрицы, и что если он этого достигнет, то непременно удалит всех своих противников, начиная, разумеется, с обер-камергера.
То же повторял граф Левенвольде (обер-шталмейстер и полковник гвардии, большой любимец Бирона), и, будучи смертельным врагом графа Миниха, он всячески раздувал ненависть.
Прежде чем открыто действовать, Бирон подослал лазутчиков подсматривать действия Миниха относительно его. Прошло несколько дней, как любимцу передали неблагоприятные речи о нем фельдмаршала. Тут он убедился в его недобросовестности, и понял, что если Миних будет по-прежнему часто видеться с императрицею, то ему, Бирону, несдобровать. Ум Миниха страшил его, так же как и то, что императрица могла к нему пристраститься, и тогда, пожалуй, первая вздумает отделаться от своего любимца. Надобно было предупредить врага.
Первою мерою было дать другое помещение Миниху, назначив ему квартиру в части города, отдаленной от двора, тогда как до сих пор он жил в соседстве с домом Бирона. Предлогом этого перемещения Бирон представил императрице необходимость поместить тут принцессу Анну Мекленбургскую.
Миниху внезапно дано приказание выезжать и поселиться по ту сторону Невы. Тщетно просил он Бирона дать ему срок для удобного вывоза его мебели; он должен был выехать, не мешкая. Из этой крутой перемены к нему Бирона, Миних заключил, что ему придется испытать еще худшую беду, если ему не удастся в скором времени смягчить графа. Он употребил всевозможные старания, чтобы сызнова войти в милость Бирона, и приятели, как того, так и другого, немало старались помирить их, но успели в этом только наполовину.
С этого времени Бирон и Остерман стали остерегаться Миниха, который и с своей стороны остерегался их.
В 1737 г. граф Бирон был избран, как я выше говорил, в курляндские герцоги. Герцог Фердинанд, из дома Кетлеров, умер в Данциге и с ним угасло мужское поколение этого дома. По получении о том известия, петербургский двор приказал рижскому коменданту, генералу Бисмарку, ввести все свои войска в герцогство и поддерживать выбор нового герцога.
Между тем курляндское дворянство съехалось в Митаву. Там оно собралось в соборе, где, по отслушании молебна, большинством голосов избран в герцоги Эрнст-Иоганн Бирон. Надобно заметить, что несколько рот кавалерии были расставлены генералом Бисмарком на кладбище и в городе, так что избрание не могло не состояться.
Курляндское дворянство, до того весьма беспокойное, пользовавшееся большою свободою при управлении прежних герцогов, увидело себя разом совершенно в противоположных обстоятельствах. Никто не смел слова сказать, не рискуя попасть под арест, а потом в Сибирь. В ход пустили такого рода маневр. Проболтавшегося человека, в ту минуту, как он считал себя вне всякой опасности, схватывали замаскированные люди, сажали в крытую повозку и увозили в самые отдаленные области России.
Подобные похищения повторились несколько раз в течение трех лет, что Курляндиею правил герцог Эрнст-Иоганн. Но одно из них было так странно и вышло так комично, что я не могу не упомянуть о нем здесь.
Некто Сакен, дворянин, стоя под вечер у ворот своей мызы, внезапно был схвачен и увезен в крытой повозке. В течение двух лет его возили по разным провинциям, скрывая от глаз его всякую живую душу: и сами проводники не показывались ему с открытым лицом. Наконец, по истечении этого времени, ночью отпрягли лошадей, а его оставили спящим в повозке. Он лежал до утра, полагая, что снова поедут как обыкновенно. Утро настало, но никто не приходил; вдруг он слышит, что около него разговаривают по-курляндски; он отворяет дверцы и видит себя у порога своего собственного дома.
Сакен пожаловался герцогу; этот сыграл только комедию, послав и с своей стороны жалобу в Петербург. Отсюда отвечали, что если найдутся виновники этого дела, то их строжайшим образом накажут.
