Да есть ли он вообще, да существует ли он, хоть где-то, такой род человеческой деятельности, который не требовал бы от соискателя личной порядочности и честности? Однако честных не на минуту, по-настоящему честных кандидатов на хлебное место, способных противостоять среде и соблазнам, не так же много, как самих этих важных вакансий. С высокими спинками гербовых кресел, со всеми и всяческими льготами, первейшая и главная из которых – безнаказанность. Любая власть дарит своих подручных такой привилегией, и они это умеют ценить. И ценят и отрабатывают на всю катушку…
Нет таких летописей, где черным по белому было бы записано, сколько дней я пролежал в надзорной палате. Да это и не важно. Но как-то, пока я еще там лежал, ко мне подошел человек с совсем провалившимися щеками, едва засеревшими молодой щетиной. Показывая темно-коричневые, прочифиренные зубы, он произнес:
– Какой принципиально новый вид оружия вы можете предложить для дальнейшей разработки? Имейте в виду: климатическое оружие – цунами, торнадо, засухи и потопы, локальные землетрясения и извержения давно потухших вулканов – все это вчерашний день. Имейте в виду – перед вами официальный представитель Рособоронпроекта.
«Это, кажется, первый по-настоящему оригинальный тип, которого я тут встретил», – успел подумать я.
– Я вижу, у вас нет предложений…
– Пока нет. Но есть несколько вопросов. Я здесь всего третий день. Интересно, что здесь за люди?
– Ничего особенного. Обыкновенное ворье, но шифруются под душевнобольных.
– Вот как! И что же, никто не пытался их… расшифровать?
– Дело в том, что они закосили еще на стадии следствия. И – удачно. Видимо, заранее готовились. А может, и заплатили…
– То есть все отделение – воры? А кстати, сколько это?
– В отделении сто сорок человек.
– И все воры?
– Можно на «ты»? – спросил он.
– Разумеется…
– Но ты ведь тоже вор?
– Кто, я? Нет, ты не подумай, я со всем уважением… Но я – алкаш.
– Да, таких есть немного. Пять человек, ты – шестой. Остальные – ворье. По решению суда проходят здесь принудительное лечение. Нас так и кличут – принудчики.
– А чем это принудлечение отличается от обычной отсидки?
– Отличается. Там – фиксированный срок. А здесь, как решит конференция врачей.
– А они лютуют?
– Не то слово. Я – домушник и свой трояк давно бы уже оттянул. А я – пятый год мытарюсь. И уже в шестой больнице, и в четвертом городе.
– А что за цель у врачей, так перебрасывать человека?
– А ты сам подумай. На одном месте я быстро обрастаю знакомствами, связями. То есть становлюсь все сильней и сильней. А им это ни к чему.
– Скажи мне еще. Тут один мне грелку совал на сохранение, ну, от шмона. Я отказался. А за это могут и чирикнуть?
– Не. У нас тут таких один-два. Практически безопасно.
– Это, по-твоему, безопасно?
– А не хочешь, я во владимирской дурке сидел, там таких беспредельщиков было человек восемь. Что смеешься? Ну, хорошо, не восемь, а пять. Один, между прочим, реально медсестренку зарезал. По горлу – от уха до уха. Какую-то микстуру на спирту не дала ему.
– Они что, вышки не боятся? – спросил я.
– Ты сколько лет в запое, товарищ? Отстал от жизни. Вышку не отменили, но практически не применяют. Во, дурачье! – он хрипло расхохотался. – Так что твоя милиция, товарищ, больше тебя не бережет.
– Вон оно что! – изумленно воскликнул я. – Я, значит, здесь как бы на зоне?
– Что-то типа того, но хуже. На зоне аминазин и сульфазин зэкам не колят. А здесь, чуть что – сразу. Вырубают особо активных. Ладно, пойду, братишка. А то с тобой последнюю квалификацию потеряешь.
Пока неведомые кастелянши три дня стирали и штопали пижаму, чтобы обрядить и вывести меня из надзорной, ко мне многие подходили. Но этот мужик с пятидневной щетиной и брюшком, обтянутым не казенным бельем, а фирменной футболкой, что, как я стал соображать, было здесь знаком привилегированности, подошел, собственно, не ко мне, а к Диме. Наши с Димой кровати разделяли какие-нибудь сантиметров тридцать. Да и не Димина это была кровать, а Борина. Но поскольку для Димы она была идеальным наблюдательным пунктом, санитар, не раздумывая, утеснил бедного Борю. А Боря хотел только одного – всем показать свой замечательный искусственный глаз. Иногда ему удавалось вышелушить протез из глазницы. Тогда он торжественно предъявлял свой глаз миру. При этом он идиотически подхохатывал, как бы говоря: «Не правда ли, какой нарядный?» Как говорили, то же он сделал когда-то с предшественником искусственного глаза. Слов нет, действительно Боре было чем гордиться. Протез был ярче и интересней своего натурального брата. Но каюсь, читатель, из-за пагубного авторского пристрастия как можно гуще населить эти страницы народом, порой нарушается плавное течение событий.
Итак, к Диме подошел тридцатилетний человек с обтянутым фирменной футболкой брюшком и давно не бритыми щеками.
– Ну хуль ты смотришь, Дима! Ждешь, когда он тебе второй глаз покажет? На вязки его, суку! – с этими словами он страшным ударом свалил невиннейшего, блаженнейшего, членовредительнейшего Борю и стал заваливать его на подушку.
