– Ну, Дим-блядь, вяжи же его, вяжи!
Я не знал, у кого здесь какие права и ничего не мог сделать для бедного Бори. Но и наблюдать эту расправу было выше сил. Я выскочил в туалет, стрельнул у какого-то понурого человека сигарету и жадно закурил. Это была первая моя здесь сигарета. Сладкая и горькая. Совесть укоряла, что не вступился за Борю. Била крупная дрожь. «Нервы», – сказал я себе. Я курил во всю грудь, и от сигареты становилось немного легче…
Когда я вернулся в палату, Боря уже лежал на вязках и беспомощно скулил, жаловался кому-то.
– Удивляюсь, Серега, на вас – евреев, – развивал Дима свою мысль, начало которой невосстановимо утрачено. – Да. Все вы грамотные, все с высшим образованием. Почему же у нас – русских, не так?
– Да брось, Димон. Все просто. Ты мальчишкой на летних каникулах что делал? Правильно – девок по сеновалам щупал и рыбу удил. А я все лето втыкал, учил языки. Родители на это никогда денег не жалели, и преподаватели приезжали прямо на дачу. Тебе вот по-французски поговорить захотелось, а мне жаль, что не я с теми девками по сеновалам возился…
– Да, это мудрено, – сказал Дима. – Спирта немного есть, – понизил он голос, – маленько махнешь?
Они ушли, и надзорная осталась без надзора.
– Послушай, Володь, – спросил я своего тезку в динамовском костюме, – а этот Серега, что за личность?
– Серега-то? Говорят, корреспондент ТАСС. Попал за антисоветский дебош в Доме журналистов. По пьяни, конечно. Папаша у него – крупная шишка, политический обозреватель всего на свете.
– И такой папа не может его отсюда вытащить?
– В том и дело, что не может. Видать, Серый еще раньше всех достал. Вот и парится здесь девять месяцев в качестве второго Димы на общественных началах. Только Дима по сравнению с ним – душа-человек. И добрая душа. А Серега – настоящий фашист, сам видел.
– Нескромный вопрос, тезка. Все – в казенном, а ты в спортивном?..
– Ничего удивительного. Жена, естественно, всем забашляла. Я всегда так, дней пять поваляюсь в надзорной, печень почищу и прямо отсюда – домой.
У меня завистливо сжалось сердце. «Конечно, деньги нужны, – думал я. – Но если я только палец о палец ударю для этого, я окончательно себя возненавижу. Что ж может быть примитивней такого самооправдания, что, дескать, все так делают?..»
Какой же я все-таки пижон! Когда меня на следующий день обрядили в казенную фланель, ничего, кроме гадливости и унижения, я не почувствовал. «Вот же, – думал я, – все люди, как умеют, крутятся. А тут, и честный, и порядочный, ну, прямо – бессребреник, а только при мысли о человеческой ловкости слюна длинной вожжой бежит. Если без шор взглянуть, то каждый, как только может, повышает свое благосостояние. Куда смотрит недреманное государево око? Да Отцы государства, по-моему, вовсе не против расхищения социалистической собственности. И всякое такое расхищение ненаказуемо, пока расхититель берет себе долю, не превышающую его социального статуса. То есть – по чину ворует. Но мой социальный статус невысок. Сколько я могу взять из общей копилки в месяц, чтобы это не шокировало Отцов? Ну, наверное, рублей на десять-пятнадцать украсть безнаказанно – это для меня реально. Но мне, имеющему высшие запросы, такая сумма смешна. Мне и двести и триста рублей в месяц все будет мало. А вот уже такой аппетит означает, что сюда я попал только с виду случайно. Значит, поживи я по своей логике с полгода, я окажусь здесь же, но уже по делу? Да полно, я же – хороший. Ведь преступник не тот, кто подумал: не взять ли? А тот, кто взял. А я даже еще ни об одной конкретной вещи никогда не подумал, вот бы взять, вот бы присвоить. Нет, со мной все еще не так плохо. А может быть, так? Сто тридцать четыре вора, живущие очень скученно, ежесекундно выдыхают целые клубки и сгустки порочных мыслей, чувств и идей. И над моей головой они ходят сплошной тучей. Ну, видимо, каким-то краем зацепили и меня. А может быть, не просто зацепили, а инфицировали?..»
В столовой, где мне показали мое место, из нас четверых за столиком – трое были воры. Лишь я один был порядочным человеком, то есть – пьяницей. Довольно быстро нашел я и остальную пятерку алкашей. Мы познакомились, и я предложил жить тесней, помогать друг другу. Раз мы все равно – пьянь, голь и рвань.
– Ну, не скажи, браток. Лично я себя рванью не считаю, сказал белобрысый мужичок лет сорока. Подбородок у него был какой-то вялый, стертые черты лица не запоминались.
– Этот из нас – самый богатенький, – шепнул мне сосед. – Носильщиком работает на Белорусском…
– Обедать! – дурными голосами заверещали санитарки. Сразу за этим возгласом (видно, в раздаточной открыли зловонные обеденные фляги) по отделению понесся тошнотворный запах обеда. Он на какое-то время перекрыл и без того тут бывший смрадный запах самого отделения.
