– Да вы меня хоть тонким слоем размажьте по этому кафелю, – я показал немного дрожавшей рукой, – в жизни никому не носил, и вам не буду.
– Ну, тогда молись своему Богу, – он коротко замахнулся. Но в этот момент в туалет, прорвав сопротивление единственного защитника, вломилась целая толпа жаждущих облегчиться. Из толпы раздавались возмущенные возгласы:
– Вы че, совсем оборзели? Чего вы дверь держите?
«Конечно, свободный выход – это благо, – думал я. – Но здесь, в этой миниатюрной как бы зоне с психиатрическим уклоном буквально все чревато неприятностями. В миг тебе из хорошего сделают плохое. Разве Олег этого не знает, что к свободновыходным могут приставать с такими поручениями? Криминальное поглощает некриминальное, подчиняя его, растворяя в себе». Еще я подумал: «То, что было в уборной, оно совсем закончилось или только прервалось. И возобновится при первом удобном случае?»
После обеда собрал своих и все рассказал им.
– Ну, и зря ты отказался, – авторитетно сказал Колян-старший.
Из нас шестерых четверо звались Николаями, и только белобрысого носильщика звали, как и меня, Володей.
– Все-таки в каждой бутылке есть и твоя доля, – с интонацией умудренности закончил старший Колян.
Я вопросительно поднял бровь.
– А как же, гонцу всегда полагается. За ноги – раз, и потом – за риск.
– Они же говорят, что у них все схвачено, – возразил я.
– Ну, это они говорят. А что там на самом деле, хер его знает.
Я понял, что мы шестеро хоть и находимся в одном здании и по одному и тому же поводу, но в то же время обретаемся, так сказать, на разных этажах асоциальности. Это как язык. Вроде бы он для всех нас один, общий. Но диалекты разные.
Каждое утро после завтрака человек тридцать отправлялись на работу в картонажную мастерскую. Никакой закон вроде бы не мог к этому принудить. Но негласно считалось, что хороший отзыв из «картонажки» ускоряет освобождение. Как видно, эта тридцатка, перестав упорствовать в своей преступной воле, пошла на исправление. Ключевой на выходе и входе в отделение считал их, как баранов, по головам. Те, что пока не «осознали» – а все мои новые знакомые пока что не «осознали», – говорили об этой тридцатке с легким презрением.
Почти все в отделении были «признанными», то есть психиатрическая экспертиза признала их душевнобольными. «Непризнанным» был только один грузин-мокрушник. В принципе ему светила «вышка». Даже в этом своеобразном коллективе без ангелов его чурались. И обычно он в одиночестве вышагивал по коридору.
Пополам со снегом затяжной дождь шел и шел в этот день с самого утра. Я не пошел на улицу и присоединился к грузину. Мерил коридор и еще один человек. Пока я шел в одну сторону, он два раза пролетал мимо меня. Возможно, без привычной мясной пищи грузин ослабел или тому была иная причина, но он уже не мог нарезать пространство во всю длину коридора, и мелькал в той его трети, которая ближе к процедурной и выходу. Я шел, как обычно, в среднем темпе. Безумие летуна, то и дело пролетавшего мимо меня, не заражало.
Три безнадежно разобщенных путника в бесконечных коридорах психбольницы под сиротским светом гудящих неоновых ламп, мы одновременно никогда не оказывались рядом, в одной точке. Общая картина нашего движения была несогласованно аритмичной. Было в нем что-то от судороги, от конвульсии. Не так ли еще было, что мы двигались по какому-то очень сложному, свыше утвержденному графику. Но вот она, непредсказуемость высших предначертаний: еще немного, самая малость, и все мы трое, кажется, впервые окажемся одновременно в одной точке. Слева – процедурная, справа – выходная дверь с ключевым Яшей на посту (сегодня его смена). Еще немного…
Внезапно раздается звонок в дверь. Наверное, мужики возвращаются из «картонажки». Я в этой негрупповой группе – самый левый. По центру, навстречу мне и нисколько не снижая скорости, – летун. Еще правей, ближе к двери – грузин. Яша открывает дверь, а летун, внезапно меняя курс, идет прямо на грузина. Что ему в голову вступило? Совершенно неожиданно грузин выкидывает перед собой кулак, и летун летит на пол, комично задирая ноги. Тем же кулаком, в котором, очевидно, оставалась еще не использованная энергия, с таким хэком, с каким мясник разрубает тушу, грузин бьет в грудь Яшу. Яша тоже падает, а я не поспеваю за быстролетящими событиями, не понимаю, что происходит. Грузин бросается в открытую дверь и сваливается по лестнице со звуком пущенного вниз пушечного ядра. Но где же тот, кто звонил в дверь?..
Тут только до меня доходит, что это – побег.
Уже позже мы узнали, что внизу у подъезда грузина ожидало такси. Немедленно доложили Олегу. Он запросил все мыслимые на этом маршруте посты ГАИ. Но такси с такими номерами нигде не появилось.
– Значит, ушли проселочными, – сделал вывод мой новый знакомый художник Анатолий. Оказалось, он еще и неплохой аналитик.
– А смысл? – спросил я его. – Ведь «вышку» вроде бы не применяют?
