Когда пишу о бизнесе, прозрачно намекаю, что если хочешь денег — нужно много работать, потому что мне ли не знать, как поздно он возвращался и каким утомленным. Пишу о детстве, намекая, что о будущем надо думать с пеленок. Пишу о прошлом, с удовольствием описывая, что он щедро делится отступными с бывшими женами, но из каких-то ложных принципов умалчиваю о самих причинах развода. Пишу о нашей встрече — все как было, кроме расставания. Так, разошлись — и все. Пишу о настоящем Яра и… не удерживаюсь от шпильки, которая и заменяет троеточие.
Удовлетворенно хлопаю крышкой ноутбука, прислушиваюсь к тишине в квартире и прикрыв осторожно дверь в комнату, где посапывает Егор, выдвигаюсь на кухню для нелегкого разговора с мамой. Она встречает меня дымящейся кружкой зеленого чая, сама уже попивает с шоколадным сырком. Мы закрываем от шпионов дверь.
— Не хочешь говорить о нем? — участливо спрашивает мама и я, вздохнув, рассказываю. Все с самого начала: о том, как познакомились, о том, как вышла замуж в, кажется, чужом платье, о том, как было хорошо мне с мужем, пока… я не влюбилась, и пересилив боль, рассказываю о причине развода. Я не хотела говорить о роли Макара, но здесь или говорить как есть или не начинать, потому что мама слишком меня чувствует, а я прескверно лгу.
Она слушает не перебивая, разве что неосторожными вздохами. Мне кажется, она не понимает, почему я привела в дом человека, не без помощи которого разрушился мой брак. Но если бы не он, меня могли действительно использовать, по полной, и тогда я бы чувствовала не злость и ненависть к мужу, а презрение к себе и своему телу. Оно и так… непослушно в постели, но вряд ли я смогла бы другому мужчине прикоснуться к себе после всего. А так… целуюсь на ветру.
— Ты защищаешь его, — замечает мама без осуждения и попытки навязать свое мнение.
— Да нет, — оправдываюсь, — пытаюсь объяснить.
— Скажи, я правильно заметила, что ты к нему что-то чувствуешь?
— Да, — не скрываю, — он мне нравится, но я пока не думаю о новых отношениях. Когда-нибудь… возможно… я не знаю, мам.
— А муж?
— Что муж?
— Что ты к нему чувствуешь?
— А почему ты думаешь…
— Я же не слепая, — вновь вздыхает, — и у меня большие подозрения, что ты все еще его любишь.
— Нет, — говорю.
Она не давит, не тянет из меня все жилы, а подливает в кружку чай.
— Я не могу верить мужчине, который меня предал, — говорю я. — Не могу спокойно смотреть на того, кто пытался поднять на меня руку. Нет, — поспешно успокаиваю маму, — он не избивал меня…
Там все гораздо хуже, но это опускаю. Не хочу передавать маме свою боль, а на моих щеках как в ту треклятую ночь уже горит пощечина.
— Я просто больше не могу… — перевожу дыхание. — Он выбросил меня из дома, как лишайную дворняжку, которую подсунули на птичьем рынке вместо здоровой и породистой. Он не поверил, когда я пыталась поговорить о ребенке…
Мама всхлипывает, но держится.
— У меня вообще блок на применение силы со стороны мужчин, любой, даже грубых слов, даже пощечины. Я никогда не смогу простить, если бы и хотела. Меня распирает от жажды мести, мне хочется избить его, мне хочется скрутить ему руки, заткнуть в рот кляп и… — машу головой, отгоняя тупое раздражение. — Иногда меня посещают жуткие мысли, если я начинаю об этом думать. Причем не обязательно применительно к себе, мне достаточно увидеть что-то такое по телевизору, как меня заносит: муж избивает жену, или брат сестру… В общем… Я не умею прощать. Не дается мне это.
