Мытье ног и тела барона оказывается удивительно незамысловатой процедурой — после того, как Чарли сумел отвлечься от его наготы. Примерно то же, что мыть самого себя. Барон Нэйлор теперь спокоен и даже позволяет себя побрить. Чарли делает это очень медленно и аккуратно, до тех пор, пока не соскребает с подбородка пять или шесть лет преждевременной старости. Наконец барон переодет в чистое, кровать застелена свежим бельем, и Чарли присоединяется к Ливии, стоящей у окна. Рассвет только занимается, газон все еще покрыт серой тенью, а далекий лес кажется черным квадратом в раме из более светлых полей.
— Вы можете разглядеть женщину, выходящую из леса? — шепотом спрашивает Ливия и продолжает, не ожидая ответа: — Слуги, те, что постарше, рассказывают историю о женщине, бродящей по лесу. Она потеряна, так говорят, и живет поодаль от людей — наполовину во тьме, наполовину на свету. Еще говорят, что это потерянная душа моего отца. Его разум. — Она печально улыбается оконной раме. — Но я никогда ее не видела, хотя наблюдала тысячу таких рассветов.
Вот тогда она оборачивается к Чарли и изучает его, открыто и подробно.
— Вы потрясены. Потрясены и испытываете отвращение. Вот в этом месте все видно. — Она указывает туда, где его брови сходятся над переносицей.
Чарли молчит пару секунд, оценивая, в свою очередь, ее чувства. Он понимает, что нужно дать честный ответ.
— Нет, это не так, — говорит он наконец. — Я задумался. Мне только что пришло это в голову, когда я смотрел вместе с вами в окно. Это и есть дым? Дым — безумие. Вот так просто.
Когда она отвечает, ее голос прерывается от возбуждения. Будто Чарли только что высказал ее давнишнюю тайную мысль.
— Платон пишет, что душа зла вносит в жизнь беспорядок.
Ливия хочет продолжить, но умолкает. Она все еще не доверяет ему.
— Мы не читали Платона, — говорит ей Чарли. — Только заучивали даты его жизни.
Ливия задумчиво закусывает губу.
— В библиотеке на первом этаже есть его книги. На греческом. Отец перевел некоторые из них. Когда преподавал в Кембридже. Я нашла его записи.
Ливия переводит взгляд на человека, лежащего на кровати: он вновь привязан ремнями, безвольный, безучастный. Потом она замечает складную бритву на прикроватном столике, подходит туда, убирает лезвие, взвешивает бритву в руке.
— Вы его побрили, — внезапно говорит она, словно только что выяснила это. В ее голове этот факт как-то связан с Платоном, с безумием и с грехом. Однако Чарли не в силах увидеть связь. — У вас хорошие руки, Чарли Купер.
Он прячет свое смущение, отрицательно мотая головой.
— Только благодаря вот этому, — говорит он и вынимает из-под языка конфету. Та уменьшилась в размере и потемнела, став почти черной. Ее запросто можно принять за гнилой зуб.
Ливия смотрит на леденец с омерзением.
— Выкиньте. Он больше не впитает ни капли дыма.
Чарли кивает и прячет леденец в кулаке.
— Откуда они у вас?
— От матери. Их производит государство, точнее, специальная фабрика, с которой государство заключило контракт. Раньше это было большой тайной. Леденцы получали лишь немногие — те, кто занимал определенные должности. Например, священники. И правительственные чиновники.
— И учителя.
— Да. Для чрезвычайных случаев и чтобы противостоять инфекции, когда приходится иметь дело с простым народом. Но мама говорит, что происходят перемены. Фирма «Бисли и сын» продала торговую монополию, а новые владельцы продают леденцы всем, кто готов платить, — разумеется, тайно. Черный рынок. Мама думает, что даже простолюдины могут их купить. Видимо, вскоре их будут продавать в любой лавке, вместе с чаем и мылом.
Чарли не в силах сдержаться и присвистывает. Получается веселее, чем было задумано.
— Или вместе с лакрицей и орехами! Но это же хорошо, правда? Значит, люди смогут бороться со своим дымом. Подавлять его.
Ливия гневно сводит брови.
— Это грех, вот что это такое. Преступление.
Она испепеляет Чарли яростным взглядом, словно считает виноватым и его. Использованный леденец в кулаке Чарли тает и липнет к коже.
— Я пойду, пожалуй.
Ливия не останавливает его. Лишь когда он уже стоит на пороге, девушка говорит:
— С Рождеством.
Чарли оборачивается.
— Уже? Я потерял счет времени.
— Канун Рождества. Мама выросла за границей. Она придерживается континентальных традиций. Будет праздничный ужин, потом рождественские песнопения.
— У меня нет для вас подарка.
— Я на него и не рассчитывала.
Она произносит это холодным, отстраненным тоном. Точно всего, что случилось утром, не было вообще.
— Дым — это безумие, — повторяет про себя Чарли, шагая вниз по лестнице. — Вот почему она такая. Она — дочь своего отца. Он потерял рассудок. Поэтому она боится.
Чарли все еще обдумывает эту мысль, когда входит в гостевую комнату и видит там Томаса. Дверь на террасу открыта, и Томас сидит на ее пороге. В тусклом утреннем свете он выглядит осунувшимся и нездоровым. Дождь намочил один рукав сорочки, и ткань прилипла к руке.
Чарли плотно закрывает дверь в коридор, после чего говорит:
— Я знаю, что это за леденцы. И я понимаю дым.
Томас поворачивает к нему лицо, по которому струится вода:
