Чем ближе они сходятся, тем отчетливее различимо лицо Прайса: рот среди щетины, сломанный нос, глубокая ямка на подбородке — точно кто-то надавил большим пальцем. Это довольно привлекательное по-своему лицо, свидетельствующее о сильном характере и уме. Но все впечатление портят глаза. В них есть какая-то покорность. И неумолимость. Следы жизни, полной насилия. Там, где глазное яблоко скрывается в нижнем веке, есть красная черточка, словно процарапанная остро заточенным пером; всего один лопнувший сосуд. Брови, обрамляющие эти глаза, скошены внутрь, от висков к носу, и разделены морщиной. Прайс хмурится не из-за мальчишек; это выражение осталось от многолетних привычек, гнева, сосредоточенности или боли. За пять шагов становится ощутимым идущий от него запах дубленой кожи, пота и отголосков старого дыма. Через мгновение они столкнутся грудь в грудь. И вновь Томас думает о сломанной сигарете. Если начнется драка, ни он, ни Чарли не смогут противостоять этому человеку. Поэтому Томас прикидывает, продержится ли он, пока Чарли бегает за помощью.
И захочет ли кто-нибудь помочь.
За шаг до столкновения Прайс отодвигается в сторону. Он не сбавляет шаг — просто проходит мимо них, ступая удивительно тихо своими тяжелыми сапогами. В конце холла Чарли останавливается и смотрит ему вслед. Томас замечает, что его друг раскраснелся. Он редко видит Чарли таким рассерженным.
— Этот человек топит котят для удовольствия, — говорит Чарли.
— Не для удовольствия. Только по приказу. Но уж тогда — мешками.
Томас хотел пошутить, но голос получается сдавленным, а на спине выступает холодный пот.
Ближе к ночи он зовет меня к себе. Он, кесарь. Так его зовут в школе. Будущий император. Джулиус Пол. Для матери —
— Давайте, — говорю я. — Бейте меня, если надо.
И он бьет, молча хлещет меня по плечам, по спине, по бедрам, пока я прикрываю лицо и глаза. Мы оба дымим, он — от гнева, я — от боли; каждый вдыхает то, что исходит от другого. Это не разделяет нас, а, наоборот, укрепляет нашу связь. Быть семьей означает делить дым друг друга. Все остальное — лишь рукопожатие: холодное, формальное, удерживающее на расстоянии. Обрекающее на изоляцию. Человек рождается не для этого.
Потом, все еще тяжело дыша от напряжения, он начинает рассказывать. О том, что в его комнату пробрались те двое и украли его сигареты, а одну сломали и положили сверху, чтобы он обо всем узнал. В гневе он бледнеет. Красивый мальчик, с самого детства. Я наполняю для него ванну, чтобы он мог стереть сажу. Пока он сидит и отмокает, я прибираюсь в комнате. Шкатулка с сигаретами так и стоит открытая. Я опускаю крышку и запираю шкатулку на ключ.
Он не делится со мной сигаретами. Каждая из них, часто говорит он мне (а он любит держать их в руках, использовать как указку, тыкать мне в лицо, и тогда сигарета напоминает палец вороньего пугала, истекающий табаком), каждая из них стоит два моих годовых жалованья. За пять штук родная мать продала бы тебя палачу.
Я возражаю.
У меня нет матери, говорю я.
И всякий раз мы оба смеемся.
— Что вы будете делать? — спрашиваю я, подтыкая его одеяло. — Как накажете воров?
— Научу, — говорит он. — Джентльмен никогда никого не наказывает.
Я дожидаюсь, когда он заснет. Спустя некоторое время его черты разглаживаются, и я опять вижу маленького мальчика, подложившего одну руку под щеку.
Поздно вечером я сжигаю одежду. За домом стоит старая сушильня с печью, которая прекрасно подходит для этой цели. Мистер Спенсер никогда не носит того, что было испачкано. От щелока, говорит он, ткань грубеет. На огонь прилетают птицы. Грачи. Мои сородичи. Они с карканьем ходят по периметру, очерченному светом, и греют перья. Я пробую шагать им в такт. При моем приближении они отскакивают, но возвращаются на свою позицию, стоит только повернуть обратно. Это почти что танец.
Наутро, после позднего завтрака, мистер Спенсер велит мне найти дворецкого. Торпа. У Торпа глаза повсюду, говорит мистер Спенсер. Поместье — его царство, и правит он при помощи шпионов. Торп наверняка знает, где эти мальчишки проводят время.
Да, Торп знает. Он говорит, что мальчики тренируются в гимнастическом зале. Главное здание, первый этаж, восточное крыло. Он говорит для мистера Спенсера, не для меня. Его глаза смотрят сквозь мое лицо, как сквозь оконное стекло, на того, кого я представляю.
Мне не нравится Торп. Это человек, который никогда не дымит в обществе других. Человек без роду и племени.
Одинокий человек.
Конюхи воспринимают его иначе. Они говорят, что это человек, похоронивший детей.
Почему-то они никогда не говорят: «похоронивший собственных детей».
Джулиус входит в гимнастический зал, когда они еще разогреваются. На нем трико по колено, синяя фуфайка, высокие мягкие туфли на шнуровке. Через плечо переброшено маленькое полотенце.
