Он сказал, желания никогда не сбываются, независимо от того, говоришь ты о них или нет. Желания, сказал он, разве можно в это верить.
Я спросила маму, и она сказала, что бы твой папа ни говорил, ты его слушай, и сказала это холодным тоном, каким всегда говорит, когда хочет меня отослать, называя при этом полным именем.
Потом я тоже заснула.
А когда мы приехали домой, было утро, и я больше не хочу ехать на край света. И прежде чем выйти из машины, пока мама относила Дейзидейзи в дом, я крепко зажмурила глаза, чтобы совсем ничего не видеть, и пожелала пожелала пожелала. Я пожелала, чтобы мы поехали в Понипарк. Я пожелала, чтобы мы больше никогда никуда не ездили. И я пожелала стать кем-нибудь еще.
Пожелала.
<p>Ветер пустыни</p>Жил-был старик, кожу которого солнце пустыни сожгло дочерна,И он говорил: молод когда был,штормом его унесло от его каравана,что специи вез, и он шел чрез пески и скалы, шел день и ночь,встречая лишь маленьких ящериц и сурикатов.И на третий день вышел он к городу сплошь из палаток,из шелковых ярких шатров. В самый большой,алого шелка шатер позвала его женщина.Жажду свою он запил охлажденным шербетом,возлежа на подушках, ее же алые губы в бровь его целовали.Танец живота исполняли танцовщицы, лица сокрыты вуалью,глаза словно омуты, пурпур шелков, и в перстнях золотых.Он жадно смотрел, пока слуги еду подносили,все, что угодно душе, — и подавали вино:белое, как шелк, и красное, как грех.Когда изнутри согрело вино все его члены, ударило в голову,резко вскочил он,встал в центре круга, и танцевал, притопывали кружился,вместе плясали они, а послевыбрал красивейшую из танцовщиц, обнял в поцелуе.Но губы вдруг ощутили иссушенный пустыней череп.Тут оказалось, танцуют вокруг скелеты,и он понял: тот странный город —сплошной песок, что с тихим шорохомпересыпается в пальцах, и вздрогнул, уткнувшись в бурнус,и зарыдал, и больше не слышалтех барабанов, что ритм отбивали.Проснувшись, продолжил старик, он обнаружил,что нет перед нимни яств, ни шатра, ни женщин.Лишь синее небо и солнце, что жгло его кожу.То было давненько.Он выжил, и вот теперь беззубо смеялся, и говорил,что видел потом тот город, те шатры,они колыхались в дымке.Спросил я, может, мираж. Он кивнул. Иль мечта?Он снова кивнул, да, мечта, но мечта не его — пустыни.А потом добавил,что через год примерно, когда наживется, уйдет,уйдет он в тот город на горизонте. Тогда-то, мол, точноуже навсегда там останусь.<p>Пробуя на вкус</p>На предплечье у него было тату, маленькое сердечко, синее с красным. А под ним — розовая полоска, след от вытравленого имени.
Он медленно лизал ее левый сосок, а правая рука ласкала ее шею сзади.
— Что-то не так? — спросила она.
Он посмотрел на нее.
— Что ты имеешь в виду?
— У тебя такой вид… Не знаю. Как будто ты сейчас не здесь, — сказала она. — О… как приятно. Мне очень приятно.
Они были в номере гостиницы. В ее номере. Ему было известно, кто она, он узнал ее с первого взгляда, но он не должен был называть ее по имени.
Он приподнял голову, чтобы заглянуть ей в глаза, провел рукой по ее груди. Они оба были по пояс голыми. На ней была шелковая юбка; на нем — голубые джинсы.
— Ну? — спросила она.
Он приблизил губы к ее губам и поцеловал. Языки переплелись. Она вздохнула и отстранилась.
— Тогда в чем дело? Я тебе не нравлюсь?
Он успокаивающе улыбнулся.
