Дым от листьев полностью

В июле 2017 года я приехал в Сан-Педро-де-Атакама, Чили, чтобы написать об исчезновении трех американских студентов – Тима Грина, Дианы Муньос и Мануэля Диаса.

21 июня они позавтракали, взяли в аренду пикап, и отправились на ночевку в пустыню. Машина в оговоренный срок не вернулась в пункт проката, и власти начали поиски.

Почти сразу нашлась палатка с нетронутыми вещами. Спустя еще несколько дней из ручья неподалеку от деревушки Токонао выловили ботинок, принадлежащий Грину, а потом наткнулись на его рубашку, аккуратно сложенную на берегу вверх по ручью.

В кармане рубашки лежал блокнот с желтой обложкой – последний предмет, который на сегодня удалось обнаружить. Заметки не проясняли деталей, но в полицейском участке мне позволили переписать их.

Тим Грин родился 16 августа, на день позже меня, только я в год дракона, а он – быка. В Южной Америке мы оказывались в одних и тех же местах, даже в тех же числах, с разницей в год.

Грин писал, часто зачеркивая написанное и вырывая страницы. На полях он оставлял рисунки черным и красными чернилами, иногда просто точки, круги и спирали. Уголок потертой обложки был надкусан, вроде бы каким-то животным.

Эта история уже появлялась то тут, то там, но недавно она получила продолжение, когда дневник снова неожиданно вернулся ко мне.

Его прямо на улице вручил мне человек, напоминающий одного мужчину из Сиэтла, лет двадцать назад ухажившего за моей матерью. Тот мужчина был наполовину индейцем из племени шонов, и его лицо я запомнил с детства.

Он сразу же двинулся прочь, и, как только я побежал за ним, выкрикивая его имя, растворился в сумерках, оставив меня с дневником с желтой надкусанной обложкой. Мне удалось выяснить, что дневник сначала попал к девушке Грина, Катарине, и она путешествовала по Непалу под своим буддийским именем Шенпен Ламо, также оставляя в нем дорожные заметки. После девушка точно так же бесследно исчезла в Гималаях, видимо, успев передать блокнот кому-то еще.

К моменту, когда дневник необъяснимым образом оказался у меня, в нем успели оставить записи другие путешественники в Юго-Восточной Азии, Китае и Монголии.

Тексты написаны на разных языках, иногда рядом или даже поверх предыдущих, появились новые рисунки, следы от чашек, разорванные страницы.

Работа над книгой продлилась три года. За это время места, в которых я никогда не был, а если и видел, то только во сне, стали родными.

Друзья, которых я еще не знаю, встретят меня то ли в деревне, то ли просто заброшенной станции Арна в Гималайских горах.

Я знал, что Мирта должна быть с женихом в Колумбии, но во мне появилось какое-то непреодолимое желание ее навестить. Я оставил рюкзак в камере хранения на вокзале Конститусьон и прогулялся до ее дома в районе Сан-Тельмо.

Я постучал в дверь. Она открылась, и я увидел Мирту, стоящую в чем мать родила. Девушка радостно обняла меня, поцеловала в шею и ушла, чтобы одеться. Я подождал в гостиной, рассматривая ее фотографии на стенах. У Мирты были темные, чуть раскосые глаза и фигура, которой она хвасталась в нарядах с голыми ногами. Дом пребывал в чистоте, хотя моя подруга обычно была неряшлива.

Когда Мирта вышла, я, наконец, рассмотрел ее. Она подкрасила волосы и похудела, даже цвет глаз как будто изменился. Мирта давала себя разглядеть, подбоченясь передо мной в коротком хлопковом платье. Я смутился и спросил ее о женихе. Она ответила уклончиво, что он на работе.

– Придет вечером или, может быть, завтра. Так что можешь спать на нашей кровати наверху, а я посплю здесь, – и она указала на потрепанный диван в глубине гостиной.

От мысли, что я останусь на ночь в этом доме, меня бросило в жар. Мирта, казалось, заметила мое волнение:

– Вы, грингос, все время в напряге. Только и делаете, что думаете. Хуже всех – писатели, – голос у нее звучал низко и немного хрипло. – Постоянно копаетесь в себе, не зная, что еще насочинять. Вместо того, чтобы жить здесь и сейчас.

К полудню воздух был влажный и горячий, и пылал сквозь железные жалюзи. Извинившись, я сказал, что нервничаю по пустякам, и что работа над заметками пойдет мне на пользу. Она улыбнулась и ответила:

– Надо жить здесь и сейчас, понимаешь? Брать то, что жизнь сама дает тебе.

Она усадила меня на диван, и я попросил ее рассказать, как они познакомились с женихом. Мирта подвинулась ближе ко мне, так, что ее колено потерлось об мое, и сказала, чтобы я позволил своему телу делать то, что ему хочется.

Мирта смотрела на меня, улыбаясь. Не дождавшись ответа, она помогла мне разуться и предложила вытянуть ноги. Поза оказалась расслабляющей, но, когда она захотела размять мои ступни, я вскочил с места. Мирта застонала и закатила глаза.

Она закурила. Я сказал, что пойду в душ, и она спросила, не нужна ли мне помощь, и мы оба рассмеялись. Холодная вода взбодрила меня.

Я вернулся в гостиную, где вместо Мирты в воздухе плавал дым. Я ходил по дому, и, не найдя ее, сел за заметки, но не мог собраться с мыслями.