Она вновь вставляет мне в рот ингалятор, нажимает на него, раздается пшик. Ничего не происходит. Трахеи в лёгких так и остаются тонюсенькими трубочками, не способными пропустить через себя необходимое количество литров кислорода для моей жизни. И жизнь моя заканчивается здесь и сейчас.
Снова пшик. Вдохните.
Ничего.
Девяносто восемь. Девяносто девять.
Я вспоминаю видео, которое я смотрел в больнице. Вот Лили, напуганно озирается по сторонам. Вот незнакомая девушка и взрослый мужчина. Они мечутся из стороны в сторону, что-то говорят, пока я медленно умираю. Я человек на заднем фоне постановочного видео. Вот-вот прибегут актеры в халатах, наденут на меня маску, поставят мне укол, и я подниму два больших пальца вверх. Я жду этого так сильно, как не ждал ничего больше. Я готов к этой роли, только придите. Умоляю вас, спасите меня.
Сто шесть. Сто семь. Сто восемь.
Вдохните.
Ничего.
Лили достаёт из моего рта пустышку, и через секунду вновь вставляет.
Пшик.
Вдохните.
Я вдыхаю.
Пшик.
Вдохните.
Я вдыхаю. Выдыхаю. Снова.
И кислород наполняет мои лёгкие.
Я открываю глаза, смотрю на реку, на мост, на птиц в небе. Смотрю на перепуганную Лили с ингалятором в руках. Смотрю на девушку с телефоном у уха, на мужчину в сером пиджаке. Подъезжает скорая. И жизнь, завершившаяся несколько минут назад, продолжается. Снова.
Мы сидим с Лили на лавочке, едим мороженое и разговариваем. Она бегала в одно из кафе и смывала в туалете духи и блеск для губ.
– Некоторых людей может убить и пыль, – отвечаю я, улыбаясь.
Она что-то пишет в тетради и показывает мне.
– Я пытался справиться самостоятельно, но не смог. Заказал кое-что, что должно было помочь, но увы.
Она снова что-то пишет.
«Зачем?»
– Я хотел изменить свою и нашу жизни. Пока у меня астма, многое для нас с тобой будет недоступно, а для меня смертельно опасно.
Она что-то пишет и смеётся, я смеюсь вместе с ней, а затем читаю, что она написала.
Вдохните.
– Что? – переспрашиваю я, – какого окна?
Вдохните.
Она что-то долго пишет, пока я боюсь, что мои подозрения подтвердятся.
Я читаю и не верю тому, что там написано.
Мой друг, мечтавший стать гонщиком, который так никогда им и не станет.
– Скажи мне, – говорю я, пока сердце бешено стучит в моих висках. – Ты любишь ромашки?
Она улыбается и кивает.
– А пиццу?
Она вновь кивает, и начинает весело смеяться.
– Ты когда-нибудь хотела бы покорить Эверест?
Она округлила глаза и ещё громче захихикала, а затем что-то написала и протянула мне.
– Твой любимый цвет зелёный?
Она кивнула.
– Скажи мне, ты любишь лошадей и морских котиков?
Она вновь засмеялась и написала в тетради:
Сегодня – день, когда всё изменилось. Мир для меня никогда не будет прежним.
Я поднимаю на неё взгляд, она улыбается и смотрит на меня.
Она смотрит, улыбается, пока он сидит в комнате и не может встать с кресла.
Пошевели пальцем.
Мои глаза краснеют, я вспоминаю своих друзей, которых я бросил не из-за какого-то там синдрома, а просто потому что я плохой друг. Я мечтаю, чтобы приступ случился прямо сейчас, чтобы дыхание моё остановилось, чтобы лёгкие мои стали размером с крошечную точку, и я умер.
Но ничего не происходит. Мы сидим, смотрим друг друга. Она улыбается.
Мои глаза краснеют. Моё лицо краснеет. Мои руки, сжатые в кулаки трясутся, а костяшки пальцев белеют.
– Скажи мне, – хриплю я, проглатывая боль в горле, – а ты любишь вишнёвые пироги?
Она кивает, всё ещё не понимая, что происходит. Подсаживается ко мне поближе, гладит мою руку, затем обнимает меня.
Мы сидим на лавочке, пока мой рыжий друг, этот фанат динозавров и автомобилей, сидит в инвалидном кресле, и ему уже никогда не стать гонщиком.
Она даже не понимает, в чем причина всех этих вопросов, моего покрасневшего лица и побелевших костяшек пальцев.
Она сидит. Смотрит на меня. Улыбается.
И это гораздо хуже, чем просто умереть.
