Что ж, тут она, пожалуй, была права. Лучше и правда не трогать.
Мурашкин соглашался с Яной, но считал, что здесь исходная точка не времени, а всех миров, некий узелок, в который завязаны многие пространства. Отсюда они расходятся, разбегаются, как реки из одного озера, – у каждой свой путь, но все они имеют один исток, одно начало.
Пылкая Настя говорила, что они ничегошеньки не понимают. Ясно же, что холмы – это ось мироздания, Иггдрасиль, Меру, Куньлунь, что они также соединяют верхний, срединный и нижний миры, а Хранитель – страж у ворот. «Ах, если бы это было так, ясноглазая моя девочка! Если бы хоть один из вас был прав, дорогие мои…»
Небо чуть посветлело, но до утра еще далеко. Где-то рядом в зарослях шебуршали полевки, одну из них скоро поймает сова.
Холмы – это память. Это долгая, бесконечно долгая нота самого скорбного реквиема. Реквиема по надежде, что однажды люди смогут обойтись без войн, что научатся жить в мире. Хранитель пробыл в холмах уже достаточно, чтобы понять, что надежды нет. «Но пряхи… пряхи снова пришли. И Сережа верит в них». Он нашел в темноте руку друга и тихонько сжал ее.
Огромное небо было похоже на черный платок со множеством крохотных дырочек, через которые лился свет. Будто окна домов среди бескрайней тайги. Севруджи искал среди них то одно, в котором живет душа его бабушки. Теперь она там. Она присмотрит за ним, как когда-то в детстве.
Когда он еще не знал, что Край – это особенное место, не принадлежащее ни одному миру, только себе.
Когда он еще не понимал, что мир уже сломан, убит, что он лежит в развалинах. Что сначала бросились переписывать историю, играть фактами, заврались и сами поверили в свое вранье, потеряли себя, потеряли память, и мир покатился по замкнутому кругу без возможности вырваться из бесконечных повторений войн, лжи и ненависти.
Севруджи же учился, жадно впитывал в себя новые знания, еще и еще, больше, глубже, погружаясь в такие материи, о которых его родные и соседи даже и не слышали. Он гордился собой. Он так гордился собой! И он не думал про Край. Иногда только, уже став директором ШДиМ, когда ему становилось невмоготу, он приходил в молодой лес, который сам посадил. Семена ему привезли из Края, и Алехин, прикасаясь к стволам сосен, думал о том, что эти деревья, хоть и выросли здесь, под этим небом, где-то глубоко в генах хранят код его земли, всех ее вод, лесов и гор. И ее силу тоже.
Край был не единственным таким местом, конечно, нет. Остров Веретено, Круговая дорога, ШДиМ или вот – холмы. Вдруг Арс сжал его руку, будто проверяя, спит ли он, и спросил:
– А ты когда-нибудь думал, почему именно они? Почему Мия, а не Саша, например? Кьяра, а не… ну, не кто-нибудь другой.
– Я постоянно об этом думаю.
– И?
– Я не знаю.
Арс засмеялся.
– Профессор! Ты же лекции читаешь, целый курс у тебя по пряхам!
– Когда все знаешь, читать неинтересно, – улыбнулся Алехин. И спросил, будто в пропасть шагнул: – Ну а ты?
– И я не знаю.
– Ты Хранитель, Арс, ты знаешь все.
– И тем не менее. – Он смешливо фыркнул. – Когда все знаешь, жить неинтересно.
– А сейчас тебе интересно? Твоя жизнь здесь… какая она?
– Ну… это не жизнь, Серёж. Это служение. – И, не дав ему ответить: – Давай спать.
Звезд стало больше, будто кто-то высыпал в небо еще одно лукошко звездных ягод. Алехин смотрел на них, голова была пустая. «Так странно, ведь сейчас апрель, а звезд – будто в августе, – удивился Алехин и спохватился: – А, ну да, мы же в холмах».
И, слушая дыхание Арса, Алехин понял: он не шел так долго сюда не только потому, что боялся, что холмы заберут его жизнь; он боялся еще и того, что самый близкий его друг стал мудрее, сильнее и значительнее его, познал все тайны мироздания, а сам Алехин… да в общем, все тот же мальчик из Края, замерший перед распахнутой во Вселенную дверью. Он боялся, что про́пасть между ним и Арсом будет слишком велика. Наверное, так и есть. Наверное, Арс тратит много сил, чтобы притворяться прежним. Но правда ли он не знает про прях самого главного? «Почему именно Мия? Почему Тайрин, Кьяра, Уна, Лита… почему они?» Алехину казалось, что еще немного – и он поймет, догадается, отыщет ответ. Но звезд становилось все больше, и он уже не различал созвездий, а видел только о́кна домов в огромной деревне посреди небесной тайги. И одно из них – Тхокино.
