Я прыгнул обратно в Лондон, на другую сторону Темзы, на станцию «Южный Кенсингтон». Она находилась на расстоянии всего одной остановки от «Найтсбриджа», но я не стал садиться на поезд. Слонялся среди платформ — на этой станции три разные линии — следя за каждым проходящим. Народу было много, но после того, как я простоял на платформе «Пикадилли», встретив три поезда, все лица смешались.
Я поднялся по лестнице на восточную платформу, затем по Кромвель-роуд совершил небольшую прогулку до музея Естественной истории. Там я провел час, ходя туда-сюда между китами и динозаврами, рассматривая каждого, кто подходил близко. Все лица незнакомые. Наконец, я прошел вверх по Бромптон авеню до «Найтсбриджа», забрал свое выстиранное белье, купил еды, и прыгнул в городской автобус, идущий на запад.
Фалафель была свежая, хрустящая, теплая и лежала в моем желудке мертвым грузом. Сколько же было охотников? За какими станциями они наблюдали? Собирались ли они выжить меня из Лондона, как уже выкурили из Сан-Диего и Уатулько?
Какого черта им нужно?
Где-то за Илинг Коммон, когда автобус опустел, я прыгнул обратно в Нору.
Я высветлил волосы. Купил двустороннюю куртку и три шапки. Очки без диоптрий в темной оправе. Все еще пользовался метро, но очень-очень осторожно. Никогда не прыгал на станцию. Никогда не исчезал со станции. Каждый божий день старался выбирать новую точку назначения, и она никогда не оказывалась рядом с местом, откуда я собирался уехать в тот день.
Я совсем прекратил прыгать в кинотеатры, не платя.
Сдал свою иккю, экзамен на коричневый пояс. Сенсей Петел сказал, что мои ката уже не столь ужасны, как раньше. Я двинул сенсея Мартина между ребер внешним ударом во время экзамена по борьбе.
И еще у меня появился друг.
Генри Лангсфорд на занятиях был классом старше и обладал отличным чувством юмора. Мы вместе сдавали иккю, и он доставал меня из-за американизмов и акцента. Его отец занимал должность второго секретаря британского посольства в Омане, так что Генри учился в интернате в Лондоне. Он говорил:
— Самое лучшее, что есть в школе — это бокс, но я получил разрешение еще и на занятие карате.
Он был худой и длинный, хотя и одного со мной возраста. Легко доставал меня ударом ноги, зато я был быстрее. И все же тренироваться с ним — это было нечто. Я пускался на всякие увертки, хотел уклониться от его рук, достать до его почки или подсечь средним ударом ноги. Иногда получалось.
Как-то Генри предложил вместе съесть по десерту.
— Есть время до половины десятого, и есть бар всего в семи остановках по ветке Пикадилли. Ты как?
У меня на языке вертелась дюжина отговорок, но вместо этого я ответил:
— Почему бы и нет?
Мы завалились в «Эспрессо бар» на северной стороне Бьючемп плейс. Он заказал чай, я — двойной латте с сахаром.
— Неудивительно, что ты такой мелкий. Ты сам застопорил свой рост кофеином. Как ты спишь после этого?
Для меня все еще был полдень, но я ответил:
— Может, именно поэтому я такой увертливый.
Потом мы прошли обратно к Бромптон-роуд и Гайд-парк, погуляли немного, двигаясь в восточном направлении.
Разговаривали о путешествиях, местах, где жили. Мы оба бывали в Таиланде, Испании, но он на юге, в Кадисе и Севилье, а я на севере, в Барселоне и Сарагосе. Я рассказывал о «колониях» и Мексике. Он говорил о Кении и Норвегии, о семейном отдыхе в Нормандии. И тут мы заговорили на французском, и — о-ля-ля! — насколько же он превосходил меня произношением! Зато у меня был больше словарный запас.
— Где находится твой дом, мой маленький друг? — спросил он по-французски.
— Маленький? Я умею прошмыгивать под дверью. И живу в земляной норе.
— Что? Как хоббит?
— Как хоббит.
— Квартира в подвале?
— Можно и так сказать. На западе — Америки.
Он подумал немного.
— Да, твои ноги немного волосатые. Значит, и дом должен быть в Ривенделле?
— А? Ну да, конечно. У эльфов.
Он ухмыльнулся и глянул на часы.
— Вот же, блин, мне придется беседовать с директором, если я не потороплюсь.
Мы находились рядом с «Гайд-парк корнер стейшн», и он ринулся к станции, только пятки засверкали.
— Надеру тебе задницу на занятии! — пообещал он через плечо.
— Размечтался!
С тех пор десерт после занятий стал традицией. Когда мне исполнилось шестнадцать, наш класс отправился на турнир в Бирмингем, и нас с Генри поселили в одну комнату, под начальством сенсея Петела.
— Ты никогда не рассказываешь о своих стариках, — заметил Генри, еще когда мы ехали на поезде.
Это прозвучало весьма неожиданно и сбило меня с толку. Я моргнул.
— Блин, в глаз что-то попало. — Потом, сделав глубокий вдох, я спросил: — А что ты хочешь знать? Папа преподает информатику. Мама учит детей читать Вольтера, Бомарше и Дидро в оригинале. По мне, так ужасно скучно, но им ничего, нравится.
Я чувствовал себя уставшим: просыпался и засыпал по Тихоокеанскому времени, а здесь приблизительно 9 утра, нулевой Гринвич. Ощущение, словно два часа ночи.
— Судя по плате за занятия, они богатенькие буратины.
Я покачал головой.
— Ну, это не их деньги. Мои собственные.
— Богатая бабушка?
