В моей бутылке было еще достаточно вина. Я достал стакан и налил его до краев пенистым напитком. Сердце мое переполнилось благодарными, нежными чувствами. Я сказал:
– Спасибо тебе, дорогой мой гость! Как хорошо, что ты, именно ты пришел ко мне в этот торжественный для меня день!
Мы прикончили шампанское, принялись за виски. Я вспоминал наши старинные песни, и Ангмарлорток подпевал мне хриплым голосом.
А потом мы долго разговаривали. Ангмарлорток рассказывал о себе, о своих товарищах, работающих на золотом прииске. Эскимос, как настоящий сын своего народа, не жаловался на жизнь – он просто рассказывал. Настал и мой черед: я описал эскимосские села, в которых мне довелось бывать, – Чаплино, Сиреники; называл людей, которых хорошо знал, рассказывал о старом Нутетеине, создателе и руководителе чукотско-эскимосского ансамбля «Эргырон». Ангмарлорток внимательно слушал и кивал в знак одобрения.
– Правильно живут, – сказал он, не скрывая зависти.
Зазвонил телефон. Ночной портье осведомился, не беспокоит ли меня поздний гость.
– Нет! – резко ответил я и положил трубку.
– Раньше я жил в Тиктоюктаке, – рассказывал Ангмарлорток. – Там хорошая охота на моржа. Приехал сюда на прииск, чтобы заработать денег на моторный вельбот, да и застрял здесь. Женился на индианке из племени кри. А с ней возвращаться в Тиктоюктак нельзя… Не любят у нас индейцев. Женятся ваши на иноплеменных? – спросил меня Ангмарлорток.
– Да, – сказал я, – женятся на русских, чукчанках, украинках, эстонках, казашках – на тех, кого любят.
– Это хорошо, – кивнул Ангмарлорток.
Я провожал его под утро. Ночной портье открыл нам дверь, и мы шагнули в девственную белизну первого зимнего дня. За ночь приморозило, стало ясно, свежо. Ангмарлорток сердечно попрощался со мной. Мы не обнимались, не целовались – у наших народов это не принято. Просто пожали друг другу руки.
Ангмарлорток ушел в светлое рождающееся утро, за ним остался темный, четкий след, словно ушел человек на охоту, в только что замерзшее, припорошенное изморозью море.
