Вынуждена признать, что он заинтриговал меня. Мне не следовало проводить с ним время, но мне нравится, что он способен удивить меня.
Люк присылает подмигивающий смайлик. Кошка запрыгивает на кровать и сворачивается в клубок. Глажу ее, и она вытягивается. Я боком чувствую ее тепло.
Сегодня… сегодня я чувствую нечто, очень похожее на настоящее счастье, хотя не исключено, что это просто удовлетворение.
Встаю рано, чтобы посмотреть, как Стивен собирается на работу. Камера включается, когда он вылезает из кровати и потягивается. Наблюдаю, как он поддергивает штаны своей нелепой пижамы, прежде чем идти в ванную. Слышу, как он писает, затем бросает свою пижаму в корзину для грязного белья. Вероятно, каждый вечер надевает перед сном чистую… Думаю, он гладит свои пижамы, прежде чем аккуратно сложить их в комод.
Вид разбросанной по полу моей спальни грязной одежды вызывает у меня улыбку. Плохо, что моя одежда бледных оттенков и цветочной окраски. Я предпочла бы надеть на работу черную рубашку с налипшей на спине серой кошачьей шерстью. Хотя, вероятно, это было бы слишком рискованно на ранней стадии наших отношений. Камень преткновения на его пути, а не стимул для издевательств.
Я уже приняла душ и оделась и сейчас с нетерпением жду, когда Стивен соберется. В конце сборов меня ждет разочарование. Одевшись, он не заворачивает на кухню, чтобы выпить кофе, а идет прямиком к двери. К тому времени, когда он вернется с работы, лужица, оставленная мною на полу, высохнет, и я лишусь возможности посмотреть коротенькую эксцентричную комедию. Однако я уверена, что он даст мне еще один шанс.
Допиваю последнюю чашку кофе, когда звонит мой телефон. Неужели Стивен решил проявить заботу и проведать меня после вчерашнего?
Нет, естественно, нет. Это мама. Я откладываю телефон и не отвечаю. Это второй звонок за неделю. Наверное, стоит отключить переадресацию звонков, чтобы мама перестала звонить мне на этот одноразовый телефон. Она превращается в досадную помеху.
Жужжание извещает о том, что она оставила голосовое сообщение. Я не успеваю прослушать его, как телефон снова вибрирует. Новый звонок. Опять мать. Господи…
— Что? — резко произношу я, нажимая на кнопку приема.
— У папочки был удар! — Она всегда называет его папочкой. Я не называю его так с тех пор, как мне исполнилось четыре. Даже в детском саду я понимала, что он — не герой, который будет сражаться с чудовищами за меня. Он был бесхребетным, не успевшим повзрослеть неудачником с раздутым эго и полным отсутствием чувства ответственности.
— Ты звонила в «Скорую»? — спрашиваю я.
— Мы сейчас в больнице.
Я слышу отчаяние в ее голосе, но сочувствия не испытываю. Она всегда была беспомощной. Невезучей. Неспособной разобраться с собственной жизнью. Дочь-социопат стала для нее даром Небес. С пятого класса я начала постепенно вникать в семейные дела.
— Ясно. У вас у обоих «Медикэр»[17], верно?
— Да. Но его повезли в больницу в Иниде, и я не знаю, как буду навещать его. Ведь он может лежать здесь неделями! Если оправится…
— Я только оплатила ремонт машины, так что не совсем понимаю, что ты имеешь в виду.
— Да сюда ехать два часа! Джейн, мне придется снять какое-нибудь жилье. А у меня на это нет денег. Ты же знаешь, что мы живем от зарплаты до зарплаты…
— Отлично. Я пришлю предоплаченную карту[18].
— А ты можешь поселить меня в каком-нибудь милом местечке?
— Нет. Я пошлю тебе пятьсот долларов, и живи на них.
Если я поселю ее в гостинице, мне придется платить за обслуживание номера и услуги парковщика. Плавали — знаем.
— Джейн… Джейн. — Она уже рыдает. — Ты должна приехать домой и повидаться с папочкой. На всякий случай.
— Какой случай?
— На тот случай, если он не оправится!
— Ты практически ничего не сказала о его состоянии, поэтому я предполагаю, что оно стабильное.
— У него был удар!
— Ну, не такой уж большой сюрприз. С семидесятых годов он только и делал, что много пил и ел жирное. Удар сильный?
— Он истекает слюнями, Джейн! У него невнятная речь!
Я вздыхаю.
— А что говорят врачи?
Мама отвечает не сразу, и я понимаю, что она прикидывает, как бы описать все это терминами пострашнее. Однажды она днями изводила меня своей «опухолью мозга». Мне тогда было шесть, и я ужасно боялась, что меня отправят в приют. Я точно знала, что отец не оставит меня, если мама умрет.
После четырех походов в отделение неотложной помощи выяснилось, что это просто мигрень. Зато мама получила много обезболивающих таблеток, так что после той истории она осталась в двойном выигрыше.
— Паралич! — наконец выдает она. — У папочки вся правая сторона парализована! Он едва может поднять ногу!
— Временный или постоянный?
О-па. По ее молчанию я понимаю, что поймала ее.
— Они… они говорят, утверждать что-либо рано.
— Но они считают, что паралич временный?
— Конечно, но на первое время ему понадобится кресло-каталка. И дом придется переделать под кресло.
