Можно попытаться найти утешение в мечтах, в мире фантазии — в особенности если начитался ковбойских романов и весь находишься под впечатлением необычайной ловкости и находчивости неуязвимого Джека из Аризоны.
Мальчик не мог бы сказать, который час. Может быть, два часа пополудни? Или ближе к трем?
Не мог, потому что часы висели в комнате, а он был поглощен тем, что жарил каштаны, вернее, готовился их жарить здесь, у кухонного стола.
Обед — фасолевый суп и вареники — он давно съел, и теперь ничто не мешало ему заняться собственными делами… Перво-наперво он ножичком надрезал у каштанов кожуру. Перед ним на клеенке вздымалась целая горка глянцево-коричневых, маленьких, гладких кругляшков, пока еще холодных и сырых, но Янчи уже ощущал во рту вкус жареных каштанов, их аромат.
Второпях заканчивая приготовления, он то и дело сглатывал слюну, хотя вкус и запах каштанов давно стали для него воспоминанием. Но порой достаточно одного такого воспоминания, чтобы у человека потекли слюнки.
Янчи был в кухне один — вернее, почти один. На кровати, приткнувшись боком к изголовью, дремала бабушка: опять заснула во время молитвы. Четки застыли в ее сцепленных пальцах. Сколько же разноцветных шариков она перебрала с тех пор, как кончила мыть посуду?
Янчи потихоньку вышел из кухни за охапкой сухих виноградных лоз. И сразу же вернулся обратно — погода совсем испортилась, дождик сеял еще гуще, чем когда он шел из школы.
Но сложенные под навес вязанки жались к стене, где им не была страшна никакая сырость. Одна вязанка тотчас же оказалась у Янчи под мышкой. А минуту спустя — уже возле печки.
Янчи собирался хорошенько прогреть духовку, а от матери и бабушки он знал, что для этого нет ничего лучше, чем горящая сильным пламенем трескучая виноградная лоза. Ну и поддаст он жару! Скоро в старенькой печке вовсю бушевал огонь, язычки пламени прорывались вглубь, касаясь нижней духовки, куда Янчи думал положить каштаны. Вот она уже и разогрелась, мальчик закрыл дверцу. Он пока не торопился с каштанами — сперва нужно подкормить огонь.
Бабушка тихо спала, привалившись к изголовью кровати.
Родители были в горах, на винограднике; только что они соберут в такую дождливую, промозглую погоду? Так, самую малость, а то и вовсе ничего. Янчи тоже было велено прийти, прямо после школы, как вчера, — да сегодня что-то настроения нет. К тому же не терпелось донести полную шапку каштанов до дому.
Выходит, ради собственного удовольствия он и на измену способен? Вчера у давильни устроили пир горой, жарили блинчики — конечно, он помчался туда прямо после школы… Но ведь вчера и погода была хорошая! Было тепло, и он мог помочь родителям. В таких случаях даже мама не возражала, чтобы уроки подождали до вечера.
А теперь его круглая и плоская, как у Бочкаи[1], шапка сушилась на вбитом в стену гвозде. От собранных в мокрой траве каштанов она вымокла сильнее, чем от дождя. Что поделаешь, не мог он не завернуть к каштану Порколабов, хотя обычный его короткий путь проходил не там. Да и нет больше ни у кого на этой стороне села садовых каштанов. Ну никак Янчи не мог пойти другой дорогой! По рту растекался знакомый вкус, конечно же это он, до сих пор не забытый вкус прошлой осени.
Между делом Янчи подумывал о притаившемся на дне портфеля очередном выпуске ковбойского романа. По-девичьи стройный, но мускулистый незнакомец соскакивает с лошади перед входом в салун на Диком Западе и привязывает поводья Молнии, Черной Молнии, к захватанным до блеска низким перилам. Под палящим солнцем уже беспокойно переминаются три лошади. Хвостами отгоняют мух.
По-девичьи стройный, но мускулистый незнакомец толкает дверь салуна.
А Янчи открыл дверцу духовки. В лицо ему пахнуло жаром. Скорее засунуть надрезанные каштаны внутрь!
Жестяная печурка загудела, затрещала от промокших под дождем кругляшей, наружу повалил пар. Янчи не закрывал духовку до тех пор, пока весь пар не улетучился и каштаны не начали, шипя, подсыхать.
Бабушка завозилась во сне, пока он мудрил с дверцей духовки.
Молодой незнакомец в ковбойской шляпе заказывает у кряжистого хозяина салуна двойную порцию виски — почти без льда. Поболтав кусочек в стакане, он подносит выпивку к губам: конечно, его мучит жажда — у него с утра не было во рту ни капли.
Из глубины салуна гремит выстрел, стакан в руках незнакомца разлетается вдребезги, и виски стекает по его клетчатой рубашке, темнея на груди, словно кровь. Но это не кровь, всего лишь виски.
Толстяк хозяин, скрестив на груди руки, с любопытством взирает на происходящее из-за стойки.
Пришелец с улыбкой отбрасывает остатки стакана. И направляется в глубь зала, туда, откуда только что грянул выстрел. За столиком в углу сидят трое мужчин, самый старший из них, одноглазый, как раз откладывает в сторону дымящийся кольт.
— Прошу простить меня, джентльмены, за то, что сразу же не представился. Я не предполагал, что в ваших краях так строго блюдут традиции.
Одноглазый добродушно подмаргивает:
— Не беда, сынок. У нас в Техасе и не такое случается. Меня кличут Билл. А еще сам понимаешь как.
И он показывает на мутный глаз. Потом накидывается на остальных:
— А вы чего молчите? Человек к вам подошел как-никак!
Первым откликается смуглолицый мужчина со строгим взглядом:
