Это наше
Год сменился быстро, но история продолжалась. Европейские страны объединились в союз. Площадь занимаемой суши почему-то не измеряли.
Юлька наконец освоила печатание на компьютере, но вернуться к книге не получалось. Она снова и снова редактировала отпечатанные страницы. Все необходимое было: дневник, записки, библиотечные ссылки. Не слышно было насмешливо-мечтательного голоса, подсказок, пояснений – не было самого Стэна.
Собирались в Нью-Йорк – увидеться с Михой.
Ада начала писать мемуары. «Не забывай: я журналистка», – сказала она онемевшему от изумления брату.
Приближался день рождения Яна – сорок лет. Только бы не приехала несокрушимая Ада, тревожно думала Юля. Пусть пишет мемуары.
Миха встретил их в гостинице. Та же бородка, модные очки, непривычно длинные волосы. Они обнялись, одновременно сдернув очки. Миха перевел взгляд на Юлю; познакомились.
– Лилиана за кофе пошла, – произнес хозяин, и в это время дверь открылась.
Очень худая женщина – сплошной профиль – вошла и развела руками: кофе не было. Остаток дня катались по Нью-Йорку, заходили в рестораны, в кафе. Немецкий вперемешку с английским и русским; прогулка в Центральном парке; радость встречи и разговоры, паузы. Нью-йоркских модниц нарядами не удивишь, но Юлька замечала, с каким интересом искоса поглядывают на Лилиану, хотя что особенного? Простой черный джемпер с брюками, куртка из тонкой матовой кожи, такая же сумка на плече и шарф цвета хаки. Вспомнилась Ада:
Лилиана говорила по-английски свободней Юльки. Самое время прислушаться, чтобы не попасть в глупое положение. Лилиана рассказывала о муже.
– …но кокаин он любил больше. Мы расстались.
– Ты говорила, что он пил, да?
– Нет, это первый. Он дьявольски талантливый был. Ульрих – минималист, это входило в моду. Мы сделали несколько выставок, планировали турне. Не вышло: его избили.
Миха с Яном стояли под большим деревом, Ян курил.
– Получилось, что мы нарушили контракт, – продолжала Лилиана, – мы были с группой.
– А другие поехали?
– Да. Я думала, найду Ульриха, прилетим. А ему запретили лететь: травма черепа.
Женщина говорила спокойно, словно перечисляла пункты анкеты.
– Ребенок… дети есть?
– Есть дочка, – кивнула Лилиана, – от первого брака.
– С кем она сейчас осталась?
Лилиана пожала плечами.
– С мужем.
Оставить ребенка с пьяницей и уехать за океан?!
– С… Ульрихом? – переспросила Юля.
Лилиана недоуменно посмотрела на нее.
– С ее мужем, – повторила терпеливо и достала из сумки фотографию: молодая смеющаяся Лилиана стояла в обнимку с рыжеволосым парнем. – Вот моя Элизабет.
Могла бы несокрушимая Ада назвать Лилиану
Вернисаж открывался на следующий день.
Ян скользил глазами по стенам, но Михиных работ не узнавал. Или в другом зале? Лилиана кивала знакомым – их нашлось немало; другие подходили, окликали ее, улыбались. Ян вытащил было сигареты, но Миха быстро замотал головой: нельзя. Модный замшевый пиджак, бежевая водолазка, коричневые брюки – друг был непривычно элегантен, и странно было видеть его таким… вылощенным, что ли. Но еще сильнее изменились его картины. Графику вытеснили красочные полотна с домовыми, мелкими шкодливыми чертиками, летающими ведьмами какого-то эстрадного вида… Ян несколько раз возвращался к небольшому полотну: старый бревенчатый мост, круто выгнутый дугой, высоко навис над булыжной мостовой. Неуклюжий паренек в очках, очень похожий на юного Миху, перекинул одну ногу через перила, в руке зажат одуванчик. На прикрепленной табличке название: «Сон».
Успех отметили в баре, где было шумно, дымно, громко. С ними пришли несколько знакомых Лилианы. Ян устал и злился на чужих людей, толпящихся возле Михи. В какой-то момент все смолкло. Телевизионное сообщение было коротким: убит премьер-министр Израиля Ицхак Рабин, прошлогодний нобелевский лауреат.
Пауза была короткой. Шум возобновился. Звякали бокалы. Бармен протер стойку.
…Нью-Йорк остался позади. Поговорить с Михой не удалось. Он обещал писать, звал в гости в Кельн. Лилиана сняла с пальца серебряное кольцо – две переплетенные руки – и протянула Юле:
