Вбежав в отдел, она ни с кем не поздоровалась, как никто не поздоровался с ней и вообще не заметил ее появления – все смотрели на горящее здание, продолжался Special report. На Юлькины слова о самолете Кэрол негромко сказала: «Два. Смотри!» Внизу экрана бежала лента World Trade Center, а небо пересек маленький, словно игрушечный, самолет и врезался во вторую башню. Первый из «близнецов» был охвачен толстыми клубами дыма, в воздухе носились бумаги – сыпались, как листовки. По другому каналу шли знакомые кадры, которые она видела в мастерской сапожника. Вдруг все-таки Гоша прав, это киносъемка, самолет разбрасывал листовки и врезался – нечаянно – в стену?..
Не «киносъемка» – война. Которой «лишь бы не было».
Телефоны были заняты – люди звонили в Нью-Йорк, с досадой перекладывая трубку от одного уха к другому. Все линии были заняты, связь пропала, интернет не работал.
Яну чудом удалось прорваться в один из «просветов», когда телефон ожил.
– Юлечка, я пытаюсь поймать Алекса. Милая, я люблю тебя. До вече… – связь оборвалась.
Какое счастье, Господи, что Антошка в Париже. Господи, Господи… Что происходит, Господи?..
Весь Нью-Йорк, если не вся Америка, восклицал: Господи!
Мчались пожарные машины, вопили сирены «скорой помощи», но никакая «скорая» не могла предотвратить или обогнать свободное падение.
Вашингтон. Пентагон.
Люди бежали по улицам, а за ними гнался дым, уже не ленивый и медленный, нет – он катился густыми клубами, душил все, что попадалось по пути.
Не всуе повторяли вновь и вновь имя Господа, а в боли, страхе, надежде и в безнадежности, в недоумении, в яростном отчаянии: где ты, Господи?!
Телефоны, плотно прижатые к уху, пожарные в респираторах, лежащая на тротуаре женщина, пепельно-седой от удушливой пыли парень с фотоапаратом, неистово снимающий улицу, дым и небо –
К Алексу дозвониться не получалось. Ян набрал Якова. «Знаю, – коротко бросил тот. – Я мамашке звонил, она не отвечает».
– Это же не здесь, а в Нью-Йорке, – снисходительно заявила мать. – Все время показывают одно и то же.
– Мать, это война!
– Не видел ты войны.
То ли трубку бросила, то ли связь прервалась.
Ты тоже не видела войны, не успел он ответить. И то, что происходит в трех часах езды отсюда, для тебя не война.
Война может прийти сюда, с дымом и грохотом падающих стен, а розы в вазе будут неподвижно стоять, отрицая войну. Двадцать пять августовских роз. Упругие, тугие бутоны раскрылись и продолжали раскрываться. Внешние лепестки, подвядшие до крепдешиновой нежности, завивались, приоткрывая сердцевину. Ян всегда приносил такие розы – длинные, нежно-сливочного цвета, с плотно сомкнутыми бутонами.
–..?
– Сегодня наша годовщина. – И пояснил: – Я встретил тебя десять лет назад. А ждал – пятнадцать.
Ян не мог себе простить, что пришел на Санин день рождения с опозданием. Они разминулись на пятнадцать лет. Юля не переставала дивиться, как нелепа прихоть судьбы, заставившая ее буквально сбежать от праздника с терпким вкусом хереса, от людей, от печальной песни. Кому нужно было, чтоб она прожила кусок жизни без Яна?.. Пятнадцать лет ожидания стали для него частью их
Какое счастье, что Антошка в Париже, повторяла Юля – то про себя, то, сама не замечая, бормоча вслух. Она боялась отойти от компьютера – проверяла почту каждые несколько минут. И словно услышав ее тревогу, компьютер наконец обозначил «конвертик» – Антошкино письмо.
