«…
Труднее всего было переносить выходные – дядька торчал дома, выходил только в супермаркет. Ян зверел от тяжелого привычного шарканья, долгого кашля, стука посуды, но больше всего от запаха табака, которым Яков был пропитан. В субботу, независимо от погоды, они с Юлей ездили в любимый городок – он не надоедал, как не надоедали океан и сизая трава, которой поросли дюны. Можно было посидеть на песке или пройти вдоль кромки воды. Волна мокрой лохматой собакой с готовностью кидалась под ноги – и робела, отступала назад. Ян рассказал о своем сне.
– Перечитал его письмо, а потом сел за компьютер и… Как ты думаешь, это нормально – писать умершему человеку?
– Почему нет? Ты разговаривал с ним, и не раз. Я до сих пор со Стэном говорю.
– Во сне Тео был живой и мудрый, мне хотелось узнать многое. О душе, об ее материальности. Вот мысль – она разве материальна? Нет; но запиши то, что думаешь, – станет материальной. Мысль – это продукт работы мозга, но мозг материален. А музыка – материальна? Память?.. А зависть?
– Почему зависть?
– Я про Сальери.
– Который Моцарта отравил?..
– Чушь! Ему в голову бы не пришла такая идея. Музыка Сальери четче, сильнее; не мог он завидовать. Я хочу, чтобы ты послушала. Наверняка все было не так, и Сальери ни при чем. А Тео любит… в смысле любил Моцарта, мы спорили, мне Моцарт всегда казался поверхностным. И сейчас я специально сравнил…
Юлька слушала, дивясь, что никому не пришло бы в голову слушать Сальери, подвергать сомнению Пушкина – никому, кроме Яна. Казалось бы, истина лежит на поверхности – возьми и послушай, ведь Пушкин не был музыкантом, у поэта свое ви́дение. Когда замечала курящих, переходила на другую сторону улочки, пока вдруг Ян не сказал: «Это… ничего». Юля тихо ликовала: сканирование показало негативный результат, и слово «негативный» означало самое что ни на есть
