Джек, который построил дом полностью

…который снял шляпу, поздоровавшись, и положил на стол большую коробку конфет: «Угощайтесь, девочки». Не был он ни пожилым, в свои зрелые сорок, ни стилягой, но рядом с ним мужчины, сновавшие мимо, выглядели какими-то полинявшими. Шарф на Линарде хотелось назвать кашне, стандартный серый костюм – тройкой; того и гляди блеснет цепочка часов из кармашка. Галстук не сползал вбок, а держался ровно, как и положено. Никакого назойливого «Шипра» – свежий, прохладный аромат неведомого лосьона.

Элегантный Линард заходил довольно часто, непременно приносил «девочкам» сладости – зефир, шоколад; улыбался, шутил и стучал в кабинет главного. Услышав слово «Линард», Ада либо выскакивала в туалет, либо зарывалась в гранки. Несколько раз она ловила на себе его внимательный мужской взгляд – и погружалась в работу еще глубже. Как-то Линард явился, когда никого в комнате не было, и с улыбкой направился к ее столу. Встал за плечом; Аду почему-то бросило в жар, она боялась, что лицо покраснеет. Он молча постоял, потом указал карандашом и пояснил мягким извиняющимся голосом: «Здесь не нужна запятая». Ада вспыхнула от возмущения: как это не нужна? Нужна!.. Линард положил карандаш и неожиданно предложил: «Пойдемте в кино? В половине восьмого». – «Какое еще кино?!» – рассердилась она. Линард наклонился чуть ближе: «“Любовное свидание”. Мексиканская картина. Все хвалят».

Она все высказала этому стиляге. И что не давала повода так с ней разговаривать, и что некогда ей в кино ходить, когда трехлетний ребенок в садике, и… вообще! Мужчина внимательно слушал, все так же наклонив голову к плечу и насмешливо (так Аде казалось) улыбаясь. Она не поняла, что он откровенно любуется ее разрумянившимся смуглым лицом, гневно сверкающими глазами, а снисходительная улыбка относилась к яркой помаде, манере бурно жестикулировать и бог знает к чему еще, но насмешливой она не была, нет. «Очень жаль, – произнес он, когда тирада оборвалась, – не везет мне! Придется идти одному». Взяв шляпу, слегка поклонился – нужны ей его поклоны! – и пошел к выходу. У двери обернулся: «Запятую вы уберите, она там ни к чему».

В туалете Ада долго плескала холодной водой на пылающее лицо. Вот еще что вообразил! Как будто она вертихвостка какая-то… будто дала повод… Да что он себе думает?! И по мере того как остывали горящие щеки, нарастало недовольство собой, раздражение: надо было резче сказать, хлестче, чтобы знал, чтобы… неповадно было.

Дома вечером устало и трезво посмотрела в зеркало. Зачем она накинулась на Линарда, что так оскорбило ее, название фильма? Да при чем тут он – картина заграничная, претензии к Мексике! Ничем она не была занята, а ребенок в садике до субботнего вечера… Дура, что не пошла. Как есть дура.

К тому же запятая оказалась не нужна – старший корректор вычеркнула.

Двое этих мужчин запомнились ухаживанием – или попыткой такового. Что-то в этом было знакомое, такое можно было увидеть на экране: «он» – домогающийся внимания и «она» – гордая и неприступная; гордость и неприступность особенно ценились. Какими бы ни были чувства, главная задача женщины – дать отпор, а потом колебаться, не спать ночами и с трепетом ожидать следующего шага: что-то он предпримет?

А ничего.

Линард, отнюдь не обескураженный гордой ее неприступностью, продолжал приносить маленькие букетики или лакомства, улыбаясь всем «девочкам» – и Аде – с одинаковой приветливостью, словно не было никакого приглашения на «Любовное свидание», словно не смотрел на нее восхищенно; приходил, разговаривал о том о сем – и шел дальше, не обернувшись. И главный технолог с подшефного завода не появлялся. Были другие мужчины – на работе, в институте, и Ада ловила на себе заинтересованные взгляды, но заговорить осмеливались немногие. Что-то в ней было такое, что заставляло мужчин отводить глаза или напускать на себя равнодушный вид.

Это, как ни странно, задевало, в чем она никогда себе не признавалась, и уверяла себя, что в ее жизни нет места мужчине – она принадлежит ребенку.

Рано или поздно он должен это оценить.