Джек, который построил дом полностью

Они сидели в кафе, где почти никого не было, только за дальним столиком неподвижно горбилась мужская спина. На верхней губе у Михи светлела полоска сливок, и Ян вспомнил, как они с отцом сидели в этом кафе, только за другим столиком. Официантка стояла у приоткрытой двери во двор и курила; дым упорно вползал в помещение. Домой не хотелось. «В кино? – вяло предложил Миха. И сам ответил: – Не-а. Потому что фильм кончится – и как будто только что узнал…»

Улицы начали заполняться – люди шли с работы, спешили; две женщины, торопясь перейти на зеленый свет, столкнулись зонтами. Дождь лил четыре года, одиннадцать месяцев и два дня.

Материнскую истерику пресек Яков – изнурительный дождь выгнал его со взморья, и теперь он сидел за столом в ожидании ужина. «Завтра подаст на вечерний, угомонись», – бросил Аде. Племяннику подмигнул: «А художник твой уже в дамках?»

Известие о Михином провале взбодрило Аду.

– Ну и хорошо, что не прошел. Отучился бы пять лет, а потом его по распределению загнали бы в деревню писать плакаты «Сдадим богатый урожай».

Яков застыл с картошиной на вилке. Клара Михайловна недоуменно смотрела на дочь, Ян уставился в тарелку.

– Добрая ты, – хмыкнул Яков. – А что парня в армию загребут, ты подумала? Эт-т, д-дура! Ну дура и есть.

– Пусть об этом его мать и печалится, – парировала Ада. – Меня волнует судьба моего ребенка!

– Вот я и говорю, добрая…

После чего, взглянув на темнеющее дождливое окно, в котором отражался свет люстры, Яков перевел взгляд на мать:

– Я женюсь, мама.

…В дожде тоже можно жить, просто Ян не умел – он любил яркое солнце, тепло. Но в тот день именно дождь, по-хозяйски заполнивший мир со вчерашнего вечера, помог ему увидеть одиночество каждого в отдельности, словно наблюдал в темной комнате проявляемую фотографию. Печать одиночества была на лице Михи, когда он появился в дверном проеме готического здания, в торопливости Якова, в молчаливой суете бабушки, в постоянной занятости матери – лихорадочной, придуманной. Яков собрался жениться, чтобы вырваться из своего одиночества, как будто от него можно сбежать.

Клара Михайловна ничего не сказала, но вдруг увидела сына совсем юным худеньким студентом, и на мгновение сегодняшний тридцатипятилетний Яков обрел черты того паренька, пропадавшего где-то ночами, торопившегося так, как торопятся только к ней… Это все катаракта виновата: глаза слезятся, все расплывается, но Яша той весной влюбился прямо перед защитой диплома, дочка после развода уехала с малышом в чужой город, и ей пришлось ехать следом, нянчить внука – до того самого телефонного звонка. Она надеялась услышать ликующий голос: «Мама, я женюсь!» Однако сын сказал другое: «Мама, я заболел».

– На ком, интересно? – не выдержала Ада молчания матери.

Выяснилось: на пианистке. Кто такая, откуда взялась?! Откуда-откуда, пожал плечами брат, приехала с оркестром из ***, у них сейчас гастроли на взморье.

– Как она играет Шопена, как играет! Вот этот концерт фа-минор, ты помнишь? – он оживленно повернулся к Аде.

– Помню, конечно! – возмутилась она. – Но что еще?

– Во втором отделении были сонаты для фортепьяно, – Яков подхватил на вилку последнюю котлету. – После концерта бисировали, потом я подошел познакомиться, проводил до гостиницы…

Кобель. Самый настоящий кобель. Какой Шопен, ему это надо, вот и все. Для этого он готов жениться. «Проводил до гостиницы», как же! – заночевал, разумеется; хороши гастроли. Потому и меня на концерт не позвал, потому и в дом отдыха… Да была ли вообще путевка, был ли дом отдыха?! Ада задохнулась от негодования, но голос оставался ровным:

– Женишься? Допустим. Вот приходишь ты с работы, хочешь котлет, – она кивнула на пустую сковороду, – а жена тебе сыграет Шопена, мазурку какую-нибудь. Или рубашку надо постирать, носки – получай ноктюрн! Ты… ты на музыке женишься!

– Хватит, – негромко сказала Клара Михайловна. – Хватит.

Усталая, она заснула не сразу. Ни одна, ни другой не заметили, как Яник ушел – к Алеше, не иначе; хоть бы куртку надел, дождь-то какой… И не ел почти ничего. Сын уехал на взморье, несмотря на поздний час. И плащ еще не просох, а поехал. Из коридора было слышно его «что курим»; соседа встретил. И пускай женится, никто сейчас не помирает с голоду, рубашки можно в прачечную снести. Пианистка… Не продавщицу же ему в жены брать. Или ждать, пока какая-нибудь практикантка в загс его утащит, как с Аркадием из его лаборатории получилось… А завтра надо в мясной сходить пораньше – вдруг печенку достану, мальчик совсем исхудал. И капли кончились, в аптеку зайду…