– Вы подумали, какую жизнь вы готовите моему сыну? Как только университет окончит, он должен обложиться книгами и засесть за диссертацию. Я берегу его, даже мусор не даю вынести, пусть только наукой занимается.
Любка улыбнулась.
– Мусор я сама могу вынести, не хворая; дочка тоже по хозяйству помогает.
– Я вижу, что не хворая, – согласилась Ада. – Женщина вы взрослая…
Теперь Ада не улыбалась. От этого Любкина улыбка казалась ей особенно наглой.
Любке больше нечего было терять – все потеряно.
– Как это я ему жизнь испорчу?
Ровный доброжелательный интерес, голос не дрожит; молоток, Любаша.
– А так, что он должен будет ишачить на вас и на дочку вашу. Чтобы вас обеспечивать. И на диссертацию у него не будет ни времени, ни сил; вот как.
Ада чутко прислушивалась, не стукнет ли входная дверь, но Любка сдернула с вешалки свое пальто и выскочила из комнаты, чуть не сбив с ног усатого толстяка.
Павел Андреевич удивленно смотрел девушке вслед. На лестнице Любка обернулась и бросила в закрытую дверь:
– А провалитесь вы! Жидовня.
После сессии Ян свалился с гриппом. Очень хотелось спать и пить, больше ничего. Не мог читать – перед глазами маячили повторяющиеся узоры какого-то сложного орнамента, помогал только сон. Он спал подолгу, жадно, без снов.
И будто «заспал» болезнь – выздоровел без лечения, без лекарств. Орнаменты пропали, мир обрел краски, осязаемые формы и запахи, захотелось курить. И пройтись, продышаться. Начал одеваться, когда Бестужевка позвала его к телефону.
Звонил Миха: вчера приехал, договорились встретиться «на нашей скамейке». Похудевший, с модной бородкой, он сразу потащил Яна к себе – день был холодный и неприветливый. Обрадовалась нянька, неожиданно расцеловала Яна, словно это он уезжал, а не Миха.
Миха спешил рассказать – накопилось много всего, давно не виделись. Ян сказал: «Бабушка… – и настроение скомкалось. – У тебя коньяк есть?» – «У мамани все есть». Открыли бутылку «Двина», помянули Клару Михайловну. Помолчали, после чего Миха сообщил новость: мать вышла замуж. За немца. Настоящего: к ним в больницу приезжала группа хирургов – делиться опытом, а теперь она собирается к нему в Росток. «Фашист», как шутливо называл его Миха, оказался славным мужиком, «а по-русски они все у себя в гэдээре секут, чтоб ты знал».
– И ты поедешь?
Миха долго крутил рюмку в пальцах.
– Я – видно будет. Окончить хочу в Питере. За три года немецкий подучу, приеду со специальностью и с языком. Не садиться же фашисту на шею…
Потом они на кухне ели горячий бульон с клецками, полный сочных кусков мяса.
– Да уж, не перловка, – Миха вытер потный лоб. – Я видеть ее не могу после армии.
– Тебе перловка нехороша, потому как не голодал, – строго сказала нянька. – В войну той перловке цены не было, то-то… Толченку будете исть?
– Картофельное пюре, – пояснил Миха. – Хочешь?
Хотел, конечно: бабушкиного, воздушного, любимого с детства. То, что делала мать, было несъедобным, она ругалась: картошка дрянь, из нее пюре не сделаешь. Как будто бабушка делала из другой картошки.
Миха сварил кофе и ловко разломал плитку на ровные шоколадные квадратики. Бутылка «Двина» почти опустела.
– Хотя… Может, я вообще на Север переберусь, – неуверенно протянул Миха. – Если мы все свалим в Германию, то как же нянька? У нее никого нет. Ни души. А я там все летние каникулы торчал, привез два альбома, сейчас покажу…
Каникулы заканчивались, он уехал через неделю.
…В комнате что-то переставили, продолжали жить бок о бок – трое, но не втроем.
Яков получил отзыв второго оппонента – как и ожидал, отрицательный, и сам отсрочил защиту. Все поняли: тяжелые семейные обстоятельства – смерть матери. Неожиданно, в разгар зимы, взял отпуск (тоже все поняли) и поехал в Т***, где были обещаны златые горы. Там Якова принял осененный славой академик, усадил напротив, гостеприимно предложил курить. Поискав глазами пепельницу, Яков сигареты не вытащил – так и сидел в непринужденно «отпускной» позе. Академик хорошо знал его работы и с оптимизмом заговорил о блестящих перспективах. Яша чуть не спросил о племяннике, но решил не пороть горячку. «А теперь в отдел кадров, и – продолжение следует», – маститый протянул руку. В отделе кадров он заполнил анкету, чем и закончилась его поездка в научный рай: продолжение не последовало вопреки авторитетному рукопожатию. «Вот и хорошо, – уговаривал себя Яков, ясно осознавая, что ничего в этом хорошего нет, – и хорошо. За каким чертом сниматься с места в какую-то тьмутаракань и начинать с нуля – рано или поздно подойдет очередь на квартиру, а новый эксперимент прошел удачно». Уговаривать пришлось недолго – вариантов не было, а виноград оказался зелен до оскомины.
Перед отпуском встретился с Аркадием. Побывали – «на дорожку» – в том самом кабаке, где вкусно кормили, и Яков споткнулся глазами на строчке меню: «Шницель “Как у мамы дома”»; не надо было сюда… Выпили коньяку; стало легче. Говорить не хотелось – на полжизни вперед не наговоришься.
