Ничего не напридумывала, спокойно сказала, как всегда случалось, если он срывался. Все из-за него. Мой брат уехал в Америку, а ты надеялся, что мне дадут защититься? Цеплялись к мелочам: то графики не по ГОСТу выполнены, то запятая не там поставлена. Не к работе моей придирались, а к Америке: там Яшка.
Говорила с торжественной убедительностью. Ян молча курил. Возражать означало вызвать новую истерику.
– Из-за Яши тебе не дали защититься?!
– И тебе не дали бы!
– Я не собираюсь.
– А если б собрался, понял бы на своей шкуре! Вон Илья твой – кандидат, а почему?
– Потому что мозги каких мало.
– Потому что не едет никуда, вот почему!
…Перекипевшее больное воображение. Только Яше про это знать не нужно. Она недовольна всегда, всем и всеми. Могла бы мною гордиться, если б я оказался на Илюшкином месте. Не оказался – придумала почему.
В Риме напомнила о себе язва. Дело, конечно, не в Риме, а просто – март, весна; весной всегда крутит.
Они провели там неделю. Ада познакомилась с какой-то семьей из Свердловска и их друзьями. Бодрые, энергичные, эти люди знали про какие-то бесплатные экскурсии, бойко перечисляли городские достопримечательности, вставляя итальянские слова. Ада, всегда тяготевшая к организованной активности, с энтузиазмом примкнула к ним.
От застоявшегося душного воздуха музеев Яну становилось плохо, начинало мутить. Он выскакивал на улицу, жадно дышал. Ехать в Ватикан отказался, к Адиному разочарованию.
Когда тошнота отступала, можно было сесть за столик в кафе прямо на площади, выпить ароматного, вкусного до дрожи (и столь же дорогого) кофе. Люди выглядели беззаботными, счастливыми; разговаривали, смеялись, курили. Девушка за соседним столиком надкусила пирожное, покрытое сахарной пудрой, и парень придвинулся к ней, поцеловал и теперь медленно слизывал с губ белый порошок. Девушка со смехом протянула ему салфетку.
…Рассказать об этих лицах – он уже начал письмо, можно продолжить прямо сейчас. Ян полез в карман ветровки, чуть не уронив пустую кофейную чашку. Придержал ее на краю, но ложечка со звоном упала на брусчатку. Ему показалось, что все повернулись и смотрят на него, недотепу, хотя какое дело итальянским людям за столиками до чьей-то упавшей ложки?.. Нагнулся, поднял, положил на блюдце.
Половина листка была исписана, продолжить всегда легче.
При чем тут японцы, он ведь хотел про лица тех двоих, однако парень с девушкой ушли, за столиком устроилась компания мужиков, они говорили о чем-то громко и озабоченно. Почему-то расхотелось при них писать. Он встал, протянул руку за «Федькой» и замер: фотоаппарата не было. Все время стоял на соседнем стуле, на спинке висела ветровка, как и сейчас висит, а «Федьки» не было.
Там оставалось несколько кадров, последний ролик пленки. Пленку можно купить, Яков обещал; а «Федьку» не купишь. Он машинально глянул на запястье – часы были на месте – часы с названием Poljot, написанным латинскими буквами. Хоть один отцовский подарок уцелел.
Это когда я за ложечкой нагнулся, кретин. Он вспомнил: «член партии», бесившийся в Вене из-за кошачьих консервов, уверял, что в Риме «сплошное ворье, настоящая шпана, мне говорили».
Обидно стало до того, что едва не померк Рим; однако город заразительно гомонил, сиял, искрился, щедро делясь бурлящей весенней радостью, да и при чем тут Рим?.. Выныривали откуда-то шальные мотоциклы, описывали фантастические круги, орали что-то, блестя кожаными спинами, мальчишки – наездники этих безумных снарядов; из распахнутых окон брызгала вода, выплескивалась музыка, что-то звенело, стучало; неторопливо, как в замедленной съемке, проехал неслышный велосипед, и шарф обвевал девушку, порываясь улететь… Это был поистине Вечный город, и старуха за столиком величественно кивала, далеко отставив подагрическую руку с сигаретой, и сетчатка глаза не вмещала все это великолепие чужой ликующей жизни.
