«Снежная буря», – сообщил телевизор. «Буря мглою небо кроет», его детский позор и публичная казнь, и все, кроме Михи, смеялись под беспощадный голос училки:
И была «Полтава», и был «Медный всадник», и «Борис Годунов» – и сожаление, что надо было дожить до тридцати шести лет, чтобы дорасти до Пушкина. Пушкину в этом возрасте оставался до смерти год. Он и погиб рыцарем. Ян написал Анне Матвеевне, долго не решался отправить, а потом испугался, что слова просто выдохнутся, другое письмо не получится, – и отослал.
На следующее утро сквозь занесенное окно были видны горы снега, солнце лупило в глаза, словно вчерашняя внезапная тьма со снежным вихрем остались на пушкинских страницах.
Однако «каникулы» кончились. Приближался семинар, на столе ждал толстый учебник. Это напомнило школу: ленивое и вместе с тем тревожное ожидание экзаменов, блаженное безделье, перебирание книг у полки, бессонные ночи в сигаретном дыму. Прав Яша: надо с университетом кончать как можно быстрее, но как, если начал совсем недавно? В компании Алекса он один был аспирантом – кто-то «остепенился» еще в Союзе, другие неопределенно пожимали плечами: заниматься наукой? преподавать? Научный руководитель, очень молодой уверенный китаец, иногда (слишком часто, казалось Яну) переспрашивал, отчего забывались самые простые фразы. Сам он говорил по-английски без акцента, быстро и плавно.
Что-то не срасталось у него с университетом, и слова «научная карьера» вызывали стойкое отторжение.
Кончался март. Вяло, неохотно таяла зима. Снег лежал в тени съежившимися кучками; к ночи холодало.
Как-то утром из почтового ящика выскользнуло сразу несколько писем.
Тео снова «попал»: Ян совсем недавно листал «Доктора Живаго» и легко нашел нужную страницу: «…такие вещи живут в первоначальной чистоте только в головах создателей и то только в первый день провозглашения. Иезуитство политики на другой же день выворачивает их наизнанку».
Между страницами письма была вложена маленькая газетная вырезка.
