— Какое невыносимое омерзение слушать вас, не уважаемый мной профессор! — внезапно и громко объявил женский голос. Даша с удивлением посмотрела на даму с соседнего столика, молодую, в пиджаке мужского покроя. — Все, все в медицинских кругах судачат об этих мерзких убийствах, и никто не скажет правду! — Дама была коротко стриженной, что в 1888 году само по себе говорило о многом — суфражистка, притом убежденная! И даже перо на ее маленькой шляпе стояло гордо и вертикально, как «фак». — Но, если бы вы спросили меня, я бы обвинила не бедного больного человека, о котором у вас идет речь… — Даму ничуть не волновало, что ее никто не спрашивал. — Я могу доказать, что человека вроде Джека у нас считают нормальным. Посчитают, как только узнают его профессию…
— Хирург? — с любопытством предположила Даша.
— Джек-потрошитель — психиатр! — дама встала, приподняла черный зонтик и указала им на профессора психиатрии Сикорского. — Вы знаете, что объединяет все убийства, которые Потрошителю удалось довести до конца? У всех женщин была вырезана матка. Да, я говорю это слово вслух! — объявила она и обвела грозным взором небольшую аудиторию циркового буфета. — А вам известно, что в Англии женщинам, обвиненным в истерии, предписано удалять матку? И после этого вы осмеливаетесь обвинять в изуверстве какого-то Джека?
— Ты шутишь?
На самом деле суфражистке удалось ужаснуть только Землепотрясную Чуб — какими бы распущенными ни были нравы цирковых гимнасток и девиц из оркестра, даже они, видимо, полагали, что клитор — что-то вроде клистира, матка — дама из рода пчел, а их ошарашенный вид объяснялся лишь полной неспособностью увязать женские права с пчеловодством.
— О, я могу рассказать вам много историй! — дама достала из кармана небольшую синюю книжицу, с заложенным между страницами карандашиком. — Как женщине удалили матку, оттого что у нее были проблемы со зрением. Или еще история, — она с хрустом перевернула страницу, — о девушке, у которой было так много поклонников, что ее врач-психиатр посчитал бедняжку виновной в чрезмерном желании, которое она вызывает у мужчин, и отрезал ей клитор. А одна женщина призналась врачу, что иногда задумывается и о других мужчинах, а не только о муже — и он сразу вылечил ее… Догадаетесь как?
— Подобные методы больше не практикуется! — отрезал Сикорский.
— Разве? — суфражистка сняла пиджак с таким видом, словно собиралась вызвать его на боксерский ринг. — Разве ваши коллеги в Америке не пропагандируют до сих пор обрезание клитора в качестве метода лечения всех психических заболеваний, включая истерию? И разве после того как господин Бейкер Браун, удаливший у сотен женщин клиторы и яичники, не был со скандалом исключен из Общества акушеров Лондона, у него не остались последователи среди врачей, до сих пор возмущенные свержением их кумира? Последователи, почитающие своим долгом лечить женщин от истерии. А одно из известных проявлений истерии — безнравственное поведение… проституция! Так почему бы кому-то из них не решить вылечить всех проституток Лондона методом удаления матки?
— И в Киеве проституток свозят в Кирилловскую, как и психбольных, — напомнила сама себе Чуб. — Почему?
— Ты ошибаешься, Лиза, — внезапно подала голос молодая спутница суфражистки, — я уверена, Джек боролся с проституцией! Он желал привлечь внимание к женским проблемам… Ведь сколько несчастных падших женщин умирало на улице, сколькие были убиты?.. — казалось, что даже фонарики на рукавах ее белой блузы пузырятся не просто так, а от возмущения. — И кого это волновало, пока не появился Джек? Кто он, этот Джек, если не иллюстрация нашего бездушного общества, которое потрошит каждого как рыб, забирая здоровье, жизнь и даже наши кишки…
— Я требую прекратить здесь политический митинг! — не выдержав, закричал басом солидный мужчина в костюме-тройке, уловив в речах девушки знакомую революционную крамолу. — Вы не в цирке…
— А где? — вопросительно присвистнула Чуб.
— Вы все — потрошители, все современные медики! — старшая суфражистка проколола воздух своим зонтиком так энергично, точно в руках у нее была шпага, а все присутствующие уже были вызваны ею на дуэль. — Все, кто убежден, что быть женщиной и любить, и не чуждаться тела — болезнь. Все, кто считает, что каждая из нас больна уже потому, что она — женщина. И я, и вы, и она, — ее зонт указал на Кылыну…
И тут случилось немыслимое.
Женщина в костюме collant вскочила, ее тело затряслось в истерическом припадке, длинная черная вуаль затанцевала, как черный водопад.
Кылына быстро подняла кверху руки с согнутыми крючковатыми пальцами, точно намеревалась сдаться в плен, и резко откинулась назад — запрокинув голову и продолжая трястись, изогнулась в «мостик» так низко, что перо на ее шляпе коснулось пола.
— Arcus hystericus, — в ужасе произнес профессор Сикорский, не отводя взгляда от трясущейся, и перевел машинально: — Истерическая дуга… Тоническая судорога… У несчастной истерический припадок!
