— Хочешь сказать, что Катя тоже была несчастна? Она самая красивая, самая богатая, самая сильная из нас — не дай бог моргнет, полгорода рухнет… И она несчастна? Чего, извините, она несчастна?
— Ты разве не помнишь? Ее родители погибли, утонули, катаясь на лодке. Кате было тогда тринадцать лет. И она сама нам сказала, что дом на картине похож на дом, где она жила в детстве, когда ее папа и мама были еще живы…
— Тю-ша, Тю-ша, домой, — протяжно позвал женский голос.
— Катя, домой немедленно! — присоединился строгий мужской.
Она не отзывалась. Стояла в кустах и смотрела на свои черные лаковые туфельки. Лаковые туфельки тоже смотрели на нее — укоризненно. Новые, нарядные, а если она намочит их в лодке? Так нарядно оделась, модные желтые носки, разноцветные заколки, футболка с Микки-Маусом, не кооперативная, а настоящая — из-за заграницы. Так надеялась, они все же пойдут в чешский луна-парк на центральном стадионе, верила до последнего, обещала родителям все воскресенье зубрить английский… не помогло! Мать еще колебалась, но отец пошел на принцип, проявил непреклонность: «Не нужно показывать нам свой характер. Вся семья не будет подстраиваться под одну тебя, а мы с мамой хотим не в луна-парк, а в парк — на природу!»
— Тю-ша, Тю-ша…
Какое противное имя! Она не Тюша и не Катюша, а Катерина. Катерина Михайловна! Когда она вырастет, потребует, чтобы ее называли исключительно так. У нее есть характер… Все говорили родителям: ну и характер у девочки, намаетесь, натерпитесь с ней!
А вышло иначе — натерпелись не они, а она без них.
Катя вышла из кустов, пошла — почти побежала к родителям. Оба ждали ее во дворе их старого дома — уютная, надежная «сталинка», повернутая покоем, добротные скамейки на желтоватой дорожке. После их смерти и дом, и двор никогда не будут уютными, никогда не будут надежными… безнадежными будут.
— Папа… мама… вы не должны идти в парк!
— Что, опять? — отец был неподдельно сердит. — Сначала ты прячешься. А теперь, когда мы опаздываем…
Мягкое лицо мамы становится одновременно сочувственным и уверенным в папиной правоте:
— Тетя Вера из 23-й квартиры уже все нам высказала, пока мы тебя звали. На нас изо всех окон уже смотрят. Тебе не стыдно?
— Если бы ты вела себя иначе, я бы мог согласиться, — добавляет отец. — Но эти прятки… Это недопустимо! Мы 20 минут тебя звали.
И Катя знает, что папа не лжет. Возможно, он пошел бы дочке навстречу и все втроем они бы пошли в луна-парк… кабы Катя не пошла на шантаж. Папа свято верит: нельзя портить девочку, нельзя дать сейчас дочке проявить невыносимый характер. Все ради ее блага. Включая и то, что сейчас они пойдут в парк и утонут, катаясь на лодке. И она виновата в их гибели — всему виной ее прятки, ее упрямство — добиваться своего любой ценой.
— Папа, послушай меня!.. — Катя цепляется за его запястье, сжимает отчаянно, не зная, что еще она может сказать.
Сказать: «Вы утонете!»
Они не поверят, увидят лишь новую глупую попытку шантажировать их своими страхами, выдумками.
— Катя, перестань! Можешь оставаться дома, а мы идем в парк.
Папа не изменит решения. Характер… Характером Катя в него.
Они с мамой уже на улице, где мчится куда-то веселый красно-желтый трамвай.
Субботний день, машин немного, но все же достаточно.
— Хорошо, папа, — принимает решение она.
Жалко майку, ведь не кооперативная… но что поделать, характер, любой ценой своего…
Старенький москвич не успевает затормозить, когда тринадцатилетняя девочка в черных лаковых туфельках стремительно шагает на проезжую часть — прямо ему под колеса.
— И все равно это невозможно… Невозможно! — Даша Чуб наотрез отказывалась смириться с потерей. — Киевицу не в силах забрать даже Велес. Киевица не может умереть! — сказала она, и в каждой ее букве было округлое, рычащее, твердое неприятие данного факта.
— Если она не захочет сама, — еле слышно напомнила Маша.
— Это твоя вина, ты не дала мне уничтожить картину… а ведь я говорила!.. И Катя была бы жива!
— Прости, я не почуяла зла, — Маша в отчаянии прижала к груди. — Прости!
Они замолчали.
Послышался мышиный шорох замка во входной двери. Скрип верхней петли. Шаги.
В круглую комнату Башни, слегка прихрамывая на правую ногу, вошла Катерина Михайловна Дображанская, за ней, с любопытством оглядываясь по сторонам, следовали мужчина и женщина средних лет.
— Не конец, — кратко пояснила Катя, — а возможность начать все сначала… Знакомьтесь, это мои мама и папа!
