Играть на нем мог кто угодно. Хоть бомж, хоть известный композитор (который, усевшись однажды за знаменитый среди киевлян инструмент, не преминул заснять и выложить свой демократический творческий порыв на YouTube). Последнее время, с наступлением осени, пианино все чаше прятали от непогоды под защитной тканью.
Но нынче во второй половине дня вдруг распогодилось, хмурый осенний день приоделся, сбросил унылый покров, стал солнечным, ясным, и инструмент был открыт, и сейчас за ним сидел черноволосый мужчина в черном пальто.
Уличная полубомжовая жизнь не пошла на пользу инструменту, его крышку украшали боевые царапины, несколько клавиш западали, иные утратили голос. Но пальцы неизвестного мужчины в черном пальто бегали по клавишам так стремительно быстро, а исполнение было столь блестящим, что даже не посвященные, незнакомые с классической музыкой, мало разбиравшиеся в азах виртуозной игры — невольно приостанавливались, ощущая то, что не могли сформулировать — абсолютную гармонию звуков, накрывших площадь перед Андреевской церковью, дом, где жил некогда Врубель и умирал Котарбинский, и Старокиевскую гору, у подножия которой стоял городской инструмент.
От малознакомых слепым произведений уличный пианист перешел к «Лунной сонате». И вокруг неизвестного виртуоза в черном пальто уже успела собраться небольшая толпа почитателей, когда к нему подошла крупная женщина в красном пальто.
Не прекращая игры, пианист обратил к ней вопросительный взгляд.
— Ваш расчет был верен, — Глава Киевских ведьм облокотилась на крышку инструмента. — Некромант единственный, кто способен его победить. Но план не удался.
— Удался, — Дух Киева указал взглядом на свернутый в рулон белый лист, лежавший на крышке пианино.
И, развернув его, Василиса Андреевна увидела Машин портрет.
— Здесь ее душа? — догадалась Василиса Андреевна.
— Половина. И я догадываюсь, где обитает вторая… Мне нравятся его работы. Он видит. Он сразу увидел: она будет великой Киевицей.
Демон закончил игру.
За его спиной послышались бравурные аплодисменты и чей-то восторженный свист.
Он не обернулся.
— Вам известно мое мнение, — Василиса Андреевна наклонила упрямый лоб. — Величие ждет Катерину Михайловну. Ясной Пани Марии не стать истинной ведьмой. Она никогда не примет сраженья, убийства, ад войны и победы… Она предпочтет быть счастливой. Сам ее дар воскрешения, дар добра противится боли и смерти.
— Ей еще доведется пройти через ад. И вернуться обратно. И этот ад — не будет метафорой. Время «Ч» приближается. Время рассудит нас, — сказал Киевский Демон.
— У вас нет времени, — возразила Василиса Андреевна. — Ваш шанс упущен. Мир остался жив. Ни жив ни мертв… Вам никогда не победить его.
— Я и не собираюсь сражаться с ним. Та, что одолеет его, находится сейчас рядом с ним. Теперь, когда она так обеспокоена судьбой этой Нежити, она сделает все своими руками.
— Мария Владимировна или Дарья Андреевна? — помолчав, спросила Василиса.
— Скоро узнаете сами, — сказал Киевский Демон и провел пальцами по развеселившимся клавишам.
«Демон» значит «душа».
Художник Михаил Александрович Врубель, я верю, что Бог простит тебе все грехи, так как ты был работником…
Только осенние листья умеют умирать так красиво.
Бордовые, красные, желтые, красно-желтые, красные с зелеными прожилками, они переливались колдовским золотом и тревожным кровавым багрянцем в ослепительном свете электрического фонаря.
Кладбище было старым, почти мертвым. Кладбище тоже может умереть. Вторая смерть приходит тогда, когда живые забывают своих мертвецов — и могилы уходят в землю, и кресты кренятся как деревья, готовые пасть.
Это кладбище постигла иная участь — его закатали в землю, оставив «в живых» лишь малую парадную часть. Но в одну из ночей после первой Великой Пятницы пришло воскрешение.
Их было двое. Старшему исполнилось двадцать четыре, его волосы были светлы, а мысли — похожи на умирающие листья: багрянец мешался с зеленью, золото с ржавчиной, жажда правды с жаждой мести, а боль с затаенным страхом. И каждая, возжелавшая приголубить это лицо, могла порезать ладонь о его скулы; каждый, возжелавший заглянуть ему в глаза, мог проплыть через вечность и вынырнуть в аду или раю — как повезет.
Второй — невысокий и чернявый, с приятной, но совершенно незапоминающейся внешностью, был пьян, и в данный момент это было главной особенностью его характера.
— Не-е, ты по чесноку считаешь, что получится? — протянул он, поправляя красные дьявольские рога на макушке. Пластмассовые рожки подсвечивались изнутри и мигали во тьме.
— Да, — сказал светловолосый. Он неподвижно сидел, прислонившись спиной к прямоугольнику старого надгробия.
