Огромный самец-качок, весь покрытый мышцами, смуглый, чернявый, с короткой стрижкой, тонкими губами и наглым прищуром серых глаз высасывает её как устрицу, вылизывает как сметану. Его леденящие душу, ужасно перекачанные руки булочника геркулесовой хваткой сминают её попу в ком. Страх неизвестности накрывает её до темноты в глазах, пелена возбуждения ознобом проносится от пальчиков на ногах до затылка. Она дрожит, как осиновый листик.
«Дзинь-дзинь» - удовольствие сладкой пульсирующей волной просыпается в окольцованном бобовом стручке, щекочущий зуд в попе сводит с ума.
«Дзинь-дзинь» - она выворачивается из железных объятий хозяина номера и, впившись в край комода алым маникюром, насаживается на его стальную эрекцию. Этот зуд высвербливает её до умопомрачения.
«Он должен сделать со мной то, что должен. Должен!» - отчаянно шепчет она про себя, закусывая верхнюю губку.
Его чёткие слаженные движения не терпят возражений: брюки опадают на пол, оттопыренный член, толстый и твёрдый, как полено, горячей головкой тычет в бедро, ягодицу, скользит по ложбинке между пухлыми мячиками, пережатыми под корсетом, натыкается на источник зуда.
«Да! Да! Вот здесь!» - она выгибает спину и насаживается, как курочка, постанывая от мягких ударов.
Это опытный кобель, он знает, как покрывать неиспорченных сучек. Закидывает подол юбки, лёгкими прикосновениями наносит сгустки бесцветного геля на зудящую розочку, ритмично тыкаясь поленом в самый центр запечатанного маслом отверстия, проникая в него миллиметр за миллиметром, незаметно срывая пломбу, забирая сучку всю, пока его яйца не остаются торчать снаружи.
Она впервые принимает в себя горячий живой член, огромный, гораздо больше чем тот игрушечный дилдо, которым она мучала себя в номере, распирающий от желания, двигающийся в своём ритме, трахающий её непростительно грубо, обворожительно нагло, обольстительно по-хамски, берущий своё раз за разом. И она не имеет ничего против, абсолютно ничего, ей не к чему придраться, она не может возразить, не хочет поспорить, ни забрать, ни взять, она только может давать.
Давать снова и снова, давать в ротик, в попку, отдаваться на полу, у комода, на кровати, подставляться под дикие удары отбойного молотка.
Потому что она давалка. Горничная-потаскушка, дождавшаяся наконец своей очереди.
«Наконец-то!» - глаза сами закатываются в экстазе.
Лаура стоит рядом, довольно мурлыкая, поглаживая молочную масляную попку, только что распечатанную с таким достоинством, лишённую невинности столь благородно, что у неё нет нареканий. Потом садится на пол и присасывается к окольцованному разбухшему стручку. Заглатывает его целиком, вылизывая скукоженную мошонку языком.
«Дзинь-дзинь» - колокольчик, залитый слюной и маслом, звенит приглушенно. Теперь каждое проникновение сопровождается ритмичным «дзинь».
Зорру трахают размеренно, спереди, сзади, полируя зудящий проход, высасывая остатки чувствительности из стручка, целенаправленно подводя её к краю. Она больше не сомневается в значении этого «дзинь».
Лаура балансирует на грани, не давая стручку разрядиться. Зорра уже не помнит, когда она потеряла чувствительность. Давление в стручке спало, на смену зуду пришло тепло. Её жарят на медленном огне, доводя до кондиции. Горячая печка раскалилась до красна.
Зорра выгибает спину, выворачивает шею, чтобы заглянуть назад. Длинные густые локоны пшеничного цвета, подрагивая, скользят по спине. Спереди упругие сиськи пляшут сальсу. Рядом с этим монстром она хрупкая девочка. Да - высокая, стройная, как фотомодель, на шпильках, но при этом такая хрупкая и податливая, как тесто. Её попка превратилась в пружинистый мякиш с дыркой.
Коренастый бык, бугристый, как кусок скалы, домкрат-бульдог затрахивает фотомодельку в топлёное масло. Взбитые сливки капельками стекают по бедру, брызгами разлетаясь по ногам, пропитываясь в чулочки горячей росой.
Обманутая принцесса-лебедь не выдерживает, делая последний взмах сломанным крылом. Дырка в мякише конвульсивно сжимается, причиняя сладкую боль. Это приводит быка в ярость - он не разрешал - он ещё быстрее вколачивает полено в модельку, ещё сильнее работает железными бёдрами. Зорра готова расплакаться от собственной беспомощности, от бесконечного анального оргазма, который женскими схватками пропитывает её тело.
Она плохая девочка, гадкая, дрянная. Предательница!
Стручок во рту Лауры подёргивается в такт, подрагивает, как осиновый листик, что-то вяло струится из него. Попка Зорры ритмично обсасывает стальной стержень, выдаивает его, и тот внезапно взрывается, резкими сокращениями глазирует свежевыпеченную булочку изнутри, под завязку наполняет её белым кремом.
