В одиннадцать часов Кук был разбужен беготней по палубе, криком и беспорядочной командой офицеров. Выскочив, он увидал ужасную картину: корабль сел на мель, накренился и сильной волной его било о камни. Берег был близко. Когда обмерили глубину, оказалось, что корабль посадило на скалу. На воде плавали куски обшивки и фальшкиля. Положение было отчаянным. Каждую минуту могла образоваться течь и погубить корабль. К тому же должен был скоро начаться отлив: облегчать судно — напрасная потеря времени. Киль скрипел. Скала пилила корабль. Вода прошла в трюм. Надо было считать время секундами.
Кук в миг оценил положение.
Шесть пушек, железо, балласт, полные и пустые бочки, связки клепок, кувшины с маслом — за борт.
Насосы работают в трюме.
Каждый на своем месте. Матросы, солдаты, офицеры, ученые, капитан— как один. Ни лишней суеты, ни крика, ни скверного ругательства, за него неумолимо — смертная казнь. Так до рассвета.
Земля оказалась далеко. Всем на шлюпках не уместиться. Пока одни достигнут берега, других проглотит океан.
Кук спокоен. Глаза блестят. Волосы треплет ветер. Голос уверен и строг.
К полудню — полный штиль. Как будто передышка, но прилив не сдвинул с места, хотя было выброшено груза тонн пятьдесят. Два насоса работали уже тринадцать часов без перерыва.
Начался отлив. Вода сильней хлынула в трюм. Следующий прилив через двенадцать часов. Поставили еще два насоса. К девяти часам корабль немного подняло. Но дно, оторвавшись от скалы, откроет пробоину. Тогда нельзя будет остановить воду.
Не время раздумывать. Кук приказывает подтянуться на якорном канате.
Со стоном и скрипом корабль сползает со скалы. Десять часов. Сутки непрерывной работы. Люди падают от изнеможения, валятся на залитую насосами палубу, встают, опять работают, опять падают. Течь в трюме то увеличивается, то уменьшается, то отнимает последнюю надежду, то придает сил. Один из якорей оторвался. Поставили паруса и в одиннадцать часов пошли к берегу. Но течь не могли найти. Тогда молодой штурман Монгауз предложил виденный им на одном торговом судне способ закрывать течь: он нашил паклю и шерсть на большой парус, плотно покрыл овечьим пометом и навозом. На веревках подтянули парус под корабль. Паклю и шерсть втянуло в пробоину и парус пластырем прилип ко дну. Течь уменьшилась сразу. Оставили один насос.
«Усердие» благополучно вошло в бухту.
Кук ушел к себе в каюту. Записал в дневник:
«… Каждый казался господином своей души. Каждый прилагал все свои силы с терпением и ясностью, одинаково далекими от тупой суеты, ужаса и темной пришибленности безнадежности».
Несчастья преследовали. На корабле появился скорбут. Первыми заболели Тупиа и Грин. Крепкий таитянин ухитрялся ловить рыбу и поддерживать силы. Грин, несмотря на старания хирурга, чувствовал себя с каждым днем хуже. Как назло первая бухта оказалась негодной для починки корабля. Изнемогавшие от усталости и полубольные матросы работали, не покладая рук. Казалось, никогда не кончится это тяжелое плавание.
Кук неизменно был спокоен на вид. Девять суток еще он боролся с упрямой стихией, с самим собой. Минутами, казалось, усталость задавит остаток воли. Нельзя было этого показать. Матросы, солдаты— никто не должен заметить и тени слабости.
Наконец, «Усердие» крепко стало носом на отлогую песчаную отмель. Можно было чиниться и вынести больных. Настреляли голубей, раздобыли пресной воды. При осмотре пробоины оказалось, что кусок скалы, врезавшись, отломился и остался в обшивке. Это и спасло корабль.
Кук тотчас принялся за астрономические наблюдения вместе с больным Грином; наблюдая Юпитер, они определили место:
214°42′30″ зап. д.
15°26′ юж. ш.
Офицерам было поручено сделать съемку берега.
Больным выдавали по три фунта свежей рыбы. Варили похлебку из трав и гороха. Несмотря на нестерпимую жару (термометр в тени показывал 87°)[16], силы возвращались.
Капитан заботился о больных и занимал работой здоровых. Сам с утра до вечера руководил починкой корабля, корректировал астрономические наблюдения, измерял глубину, вырабатывал план дальнейшего пути. Его энергия передавалась другим.
Вряд ли можно усомниться в искренности забот Кука о больных и усталых матросах. Только сидевший в Лондоне доктор философии мог одобрить свои напыщенные похвалы такой формальной фразой:
«…Этот осторожный начальник правильно заметил, что капитан заинтересован никогда не отклоняться от такого правила в подобном путешествии».
