– Подойдите ко мне, – сказал сенатор при ее следующем визите. – Я хотел бы вам кое-что показать. Взгляните, сколько сейчас на моих часах.
Дженни вновь вытащила часы у него из кармана и подпрыгнула от неожиданности.
– Но это же не ваши часы! – воскликнула она с выражением самого наивного изумления на лице.
– Все верно, – сказал он, довольный, что придумал спрятать часы в карман, – они ваши.
– Мои? – снова воскликнула Дженни. – Мои! И какие красивые!
– Нравятся? – спросил он.
Свойственная ей непосредственность восторга была лучшей из знакомых ему наград. Лицо Дженни сияло, в глазах сверкали веселые искорки.
– Они ваши, – повторил сенатор. – Теперь возьмите их и постарайтесь не терять.
Дженни взяла часы, стала пристегивать цепочку, но, увидев, как он смотрит на нее ласковым взглядом, остановилась.
– Какой вы добрый!
– Ничего такого, – сказал он, однако взял ее за талию в ожидании того, каким окажется вознаграждение. Он постепенно привлекал ее все ближе, пока наконец, оказавшись почти вплотную, она не обвила руками его шею и не потерлась щекой о щеку в знак признательности. Для сенатора это оказалось высшим наслаждением. О подобном он мечтал долгие годы.
Прогресс в их отношениях, впрочем, изменил курс, когда в законодательном собрании штата развернулось настоящее сражение за сенатское кресло. На Брандера обрушились сразу несколько соперников, ему еще никогда не приходилось столь туго. К своему изумлению, он обнаружил, что крупная железнодорожная корпорация, которую он всегда числил в союзниках, втайне оказывала поддержку и без того весьма сильному кандидату. Пораженный предательством, он сперва провалился в пучину отчаяния, которое затем сменилось приступом гнева. Подобные удары судьбы, как бы он ни старался это скрыть, всякий раз больно ранили. Да и не случалось такого уже давно.
В то время Дженни получила свой первый урок мужской непредсказуемости. Целых две недели она даже не могла к нему попасть, а как-то вечером, после чрезвычайно малоприятной беседы с лидером партии, он принял ее чрезвычайно холодно. Когда она постучала в дверь номера, он озаботился лишь чуть-чуть ее приоткрыть и воскликнул едва ли не с грубостью:
– Сегодня мне не до белья! Зайдите завтра.
Дженни развернулась, озадаченная и потрясенная подобным приемом. Она не знала, что и думать. В единый миг он вернулся на свой недостижимый сияющий трон, и властелина не следовало беспокоить. Ему было угодно поставить ее на место, на что он имел полное право. Но почему?..
Через день-другой он об этом несколько пожалел, хотя времени налаживать отношения не было. Его стирку забирали и доставляли со всей возможной формальностью, он же, погруженный в свои заботы, не обращал внимания, пока наконец не потерпел унизительное поражение с разницей всего в два голоса. Потрясенный результатом голосования, он впал в мрачное состояние духа и изводил себя размышлениями о том, как же теперь исправить положение.
В этой-то мрачной атмосфере лучом света появилась Дженни вместе с обуревающими ее надеждами. Брандер, уже доведенный до отчаяния грызущими его мыслями, решил поболтать с ней, чтобы чуть отвлечься, но его вскоре целиком захватило принесенное ей облегчение. При одном ее виде все его горести куда-то исчезли, и он поймал себя на мысли, что нет ничего лучше юности. Разве счастье, которое он испытывает в ее присутствии, не есть самое замечательное, что только существует на свете?
– Ах, Дженни, – произнес он, обращаясь к ней, словно к ребенку, – юность на вашей стороне. Вы обладаете самым ценным, что только есть в жизни.
– Правда?
– Да, только вы этого не понимаете. А когда поймете наконец, будет уже поздно.
Найдя в ее лице столь чудесное исцеление, он несколько укрепился в своих к ней чувствах, в эти тяжкие для себя времена считая дни до ее очередного визита. А если его отправят теперь послом за границу, что тогда?
«Я люблю эту девушку, – думал он, – и хотел бы, чтобы она поехала со мной».
Судьба, однако, уготовила для него очередной удар. По отелю поползли слухи, что Дженни, выражаясь очень мягко, ведет себя не совсем естественным образом. Девушка, чья работа – носить белье из стирки, легко может стать предметом критики, если начнет одеваться и вести себя неподобающе своему положению. Золотые часы не остались незамеченными. Экономка сочла необходимым проинформировать ее мать о состоянии дел.
– Я решила, что лучше поговорить с вами, – сказала она. – Люди уже болтают. Лучше бы вам не посылать дочь к нему в номер за стиркой.
Миссис Герхардт была поражена и расстроена настолько, что не нашла слов ответить. Дженни ей ничего такого не говорила, но она и сейчас не могла поверить, будто ей было что рассказывать. Часами она сама восхитилась и их одобрила. Ей и в голову не пришло, что здесь кроется какая-то угроза репутации дочери.
