Объяснение в любви, заключенное в письме Лестера, требовало признания и от нее. Она задумалась, не лучше ли будет все объяснить в ответном послании. Она говорила ему, что не хочет поступать неправильно. Может, нужно сообщить про ребенка и упросить больше с ней не видеться? Но послушается ли он? Сомнительно. Оставит ли ее в покое, если она ему откажет? Не исключено. А она сама того хочет?
Необходимость признаться была ей болезненна. Она колебалась, уже начала писать письмо с попыткой все объяснить, потом разорвала его.
Дженни была не уверена и постоянно меняла решения, ее сознание находилось в идеальном равновесии между противоборствующими эмоциями; казалось, обязано произойти нечто, способное лечь на чашу весов и заставить ее принять одну из сторон. Когда она уже была готова написать правду, на волю вырывался неуправляемый поток стыда и смывал всю решимость. Когда она решала не писать и не встречаться, то вздрагивала от подозрения, что он наверняка придет за ней сюда, возможно, прямо в дом. Он ведь такой решительный.
Событием, которое в известном смысле помогло ей разрешить затруднения, пусть и не так, как она намеревалась, послужил внезапный приезд отца, получившего серьезную травму на стеклодувной фабрике в Янгстауне, где он работал.
Письмо от Герхардта пришло вечером среды во второй половине августа. В этот день они получали от него еженедельный перевод, но на этот раз вместо обычного отеческого письма, описывающего по-немецки его дела, и приложенных к нему пяти долларов прибыло сообщение, написанное чужой рукой. В нем Герхардт объяснял, что всего днем раньше, случайно опрокинув ковш с расплавленным стеклом, сильно обжег обе руки и что будет дома уже на следующее утро. Подробностей ожога письмо не приводило, но можно было догадаться, что дело плохо.
– Что же это такое! – воскликнул Уильям, разинувший от неожиданности рот.
– Бедный папа! – У Вероники в глазах стояли слезы.
Миссис Герхардт опустилась на стул, сцепила на коленях руки и уставилась в пол. Все было слишком страшно, чтобы помочь горю слезами, и вскоре, бледная и оцепеневшая, она поднялась на ноги.
– И что нам теперь делать? – испуганно вопрошала она, обращаясь к себе самой. Вероятность того, что Герхардт на всю жизнь останется инвалидом, наводила на мысль о такой веренице трудностей, что у нее не хватало храбрости о них думать.
Бас вернулся домой в полседьмого, Дженни – в восемь. Первый из них выслушал вести с изумленным выражением лица. Бас был из тех, чьи эмоции трудно вывести из равновесия, если несчастье не постигло его самого.
– Ого! Нехорошо вышло, верно? – отозвался он. – В письме сказано, насколько сильный ожог?
– Нет, – отвечала миссис Герхардт.
– Ну, тогда и волноваться рано, – сказал Бас, увидев на ее лице выражение заботы и беспокойства. – Этим не поможешь. Как-нибудь выкарабкаемся. На твоем месте я бы не переживал.
Истина заключалась в том, что не переживать ему помогала совершенно отличная от матери натура. Жизнь не лежала у него на плечах тяжким грузом. Заботы о ком-то он не понимал вообще. Его мозг не был способен вместить все значение и всю тяжесть такого оборота событий.
– Знаю, – произнесла миссис Герхардт, пытаясь вернуть самообладание. – Но ничего не могу поделать. Подумать только, все как раз начало обустраиваться, и тут новая напасть. Иногда кажется, что на нас проклятие лежит. Сплошное невезение.
Когда пришла Дженни, мать инстинктивно попыталась найти в ней поддержку как в единственной надежде.
– Что случилось, мама? – спросила Дженни, стоило ей открыть дверь и увидеть материнское лицо. – Отчего ты плакала?
Миссис Герхардт лишь взглянула на нее и отвела глаза в сторону.
– Папа руки обжег, – со значением сказал Бас. – Завтра приедет.
Дженни обернулась и уставилась на него.
– Руки! – воскликнула она.
– Да, – подтвердил Бас.
– Как?
– Горшок со стеклом опрокинулся.
Дженни посмотрела на него, на мать, и ее взгляд затуманился от слез. Она инстинктивно подошла поближе к матери и обвила ее рукой.
– Не нужно плакать, мама, – сказала она, сама едва держа себя в руках. – Не переживай. Знаю, что ты сейчас чувствуешь, но мы справимся. Не плачь. – Тут ее собственные губы против воли начали кривиться, и она какое-то время боролась с собой, прежде чем смогла воспользоваться собственной храбростью, чтобы помочь остальным.
