Потом Иван Захарович заметил, что мы, в отличие от иностранцев, в их собственных законах и в их несовершенстве очень быстро разобрались. Опыт кое-какой поднабрали, выучили языки – или даже не выучили, у нас ведь всегда были талантливые переводчики – и вперед. Если в советские времена так называемые цеховики делали свое дело в таких условиях, которые западные предприниматели не могут увидеть в самом страшном сне, то что теперь нашим западный рынок? Нашим от западных органов спрятаться – раз плюнуть. Делают свое дело и посмеиваются. Плюс разведка – наша, взрощенная в советские времена. Дураков среди нелегалов никогда не держали. Теперь нелегалы, конечно, сменили хозяев и идеологию и переориентировались – на промышленный шпионаж.
Но это все так, к слову. Никакой Отто Дитрих и прочие бароны, графы, принцы, князья, короли и кто там еще есть на Западе, в нашей стране без контроля наших людей работать не смогут никогда, а мы там – сможем.
– Значит, ты, Ваня, собрался на Запад? – спросила Татьяна.
– Жить я буду только здесь, – отрезал Сухоруков. – Я не могу жить в другой стране. И не хочу. Но почему бы не заиметь сеть аптек в Германии?
«С моей помощью? – подумала я. – Не зря же он меня замуж за немца выдал».
Вслух я спросила, как же насчет поставки лекарств в Россию, о чем мне говорил сегодня Отто Дитрих.
– Будут и в Россию поставки, – кивнул Сухоруков. – Я уже много лет работаю и с импортом, и с экспортом. В разных сферах. А Ковальчука мы используем. Пусть лицензиями занимается. И законами. Он же законодателей у нас всех знает. Договорится с кем надо. Я бабок дам. Все просто.
– Отто Дитриху еще долго сидеть в тюрьме? – опять спросила Татьяна.
– Ему же там неплохо? И материала он еще в достаточном количестве не набрал, и мне спокойнее, что он по лесам Ленинградской области не бегает. В «Крестах» хоть за ним присмотрят как следует, а то мне сейчас некогда. Ладно, девочки, давайте-ка домой отправляйтесь. И за немца не беспокойтесь: с ним все будет в порядке. Жив останется. Он мне живой нужен.
Мы уехали. На следующий день меня пригласили на съемку следственного эксперимента.
Дорогу, где поймали (обнаружили, спасли от медведя) Отто Дитриха, нам показали местные сотрудники милиции. Барон вылез из машины Управления, скованный наручниками со здоровенным сотрудником: у немца «браслет» был на правой руке, у милиционера – на левой. Все, как положено. В моей машине до места добирались мы с Пашкой и Андрей с Сан Санычем. А вообще, народу понаехало… То ли на немецкого барона посмотреть, то ли в надежде, что, узнав о прибытии старого знакомого в эти места, медведь опять на велосипеде прокатится. Мишка, кстати, так пока и не нашелся. Может, кто-то из охотников его и в самом деле пристрелил? И шкура уже несколько дней валяется у какого-нибудь камина, греет ножки нашему бизнесмену, а то и американцу? Передо мной-то Иван Захарович не считает нужным отчитываться, только хвастается иногда. А вообще, медведя было жалко… Всю жизнь не в берлоге лежал, а на велосипеде по цирковой арене ездил, в клетке сидел, а на старости лет… Он ведь не выживет в лесу, даже если его и не пристрелят.
– Ну веди, Сусанин, – сказали немцу.
– Я не Сусанин, а фон Винклер-Линзенхофф, – с гордым видом поправил Отто Дитрих следователя и выпятил свою немецкую грудь. Затем, после секундной паузы, он стал рассказывать про свой древний род, чем только не прославившийся.
Сотрудники органов аж заслушались и забыли на время, зачем они все в лес прибыли. Пашка все заснял на камеру. Если мы это народу и не продемонстрируем, оставлю для своих потомков – пусть знают, с какой семьей я временно состояла в родстве! В том, что оно временное, я не сомневалась ни секунды.
