Напротив лодочной станции Хмырь, Косой и Али-Баба стояли на коленях у проруби и заглядывали в черную дымящуюся воду.
– Нету здесь ни фига, – сказал Косой.
– Там он, – убежденно сказал Хмырь. – На дне. Нырнуть надо.
– А почему я? – заорал Косой, отодвигаясь от проруби. – Как что, сразу Косой, Косой! Вась, а Вась, скажи ему, пусть сам лезет!
– Холодно, – сказал Хмырь. – Я заболею.
– Во дает! Щас вешался насмерть, а щас простудиться боится! – сказал Косой и осекся: к ним по льду шел… Доцент!
Доцент оброс щетиной, щеку и лоб пересекала широкая ссадина, рука была замотана окровавленной тряпкой, а в руке опасная бритва.
– Скажите, пожалуйста, – Трошкин притормозил профессорский «москвич» и высунулся в окошко, – где тут лодочная станция?
– Там… – показал мальчишка лыжной палкой.
Косой стоял, оглушенный холодом, мокрая одежда на нем леденела.
– Надо бы пришить вас, да время терять неохота. Встретимся еще! – Доцент прижал к ватнику золотой шлем и пошел к берегу.
И тут произошло невероятное.
От лодочной станции к Доценту бежал еще один Доцент!
Доценты остановились друг против друга и застыли, готовясь к бою.
– Э-э! – удивился Али-Баба. – Теперь две штуки стало!
– И там, на даче, еще один, – сказал Косой, дрожа от холода.
– Чем больше сдадим, тем лучше, – сказал Хмырь.
Когда две милицейские «Волги» подлетели к повороту на Малаховку, Славин резко нажал на тормоз: по шоссе прямо на него Али-Баба и двое разбойников вели двух скрученных Доцентов! А на голове Али-Бабы, как у военачальника, был надет шлем Александра Македонского…
Первым выскочил из машины профессор Мальцев, он подбежал к Али-Бабе и постучал пальцами по его голове, вернее, по шлему. Потом снял шлем и заплакал:
– Он.
– А который тут твой? – спросили милиционеры Славина, разглядывая Доцентов.
– Этот! – Лейтенант подошел к одному из них, обнял и поцеловал.
А дальше Косой, Али-Баба и Хмырь удивленно наблюдали, как одному Доценту горячо трясли руки, а другому вязали их за спину, потом обоих проводили к машине, влезли сами и поехали.
– А мы? – растерянно сказал Косой.
– Э! Постой! – Али-Баба пробежал несколько шагов. – Сдаемся!
Шел снег, было холодно.
«Волга» остановилась. Оттуда выскочил Евгений Иванович Трошкин – без парика и без шапки. Лысый.
– Гляди, обрили уже… – ахнул Косой.
Бритый Доцент широко раскинул руки и бежал к ним навстречу, на его глазах блестели слезы.
– Бежим! – пискнул Хмырь.
Двое повернулись и что есть сил побежали по шоссе. Али-Баба поколебался, но потом по привычке присоединился к большинству.
Так они и бежали по шоссе: впереди трое, а один сзади.
– Сидоров!
– Я?
– Ты, кто же еще?
Сидоров медленно поднялся, на его лице остановились недоумение и недоверчивое выражение.
– Иди к доске, – пригласил Евгений.
– Зачем?
– Отвечать урок.
– Так вы же меня вчера вызывали, поставили «удовлетворительно»…
Сидоров произнес не «посредственно», а «удовлетворительно». Видимо, к своей тройке он относился с большой преданностью и уважением.
– Ну и что же, что вызывал, – строго сказал Евгений. – Меня и сегодня интересуют твои знания.
– А что, здесь, кроме меня, никого больше нет, что ли?
– Поторгуйся еще…
Сидоров отделился от своей парты и пошел к доске, сильно сутулясь и кренясь на одну сторону.
Повернулся лицом к классу. Постоял, возведя глаза к потолку.
– Я слушаю, – красивым басом произнес Евгений.
– «Узник». Пушкин. Нет… Пушкин. «Узник».
– Александр Сергеевич, – подсказал Евгений.
– Я знаю. – Сидоров отверг подсказку. – Александр Сергеич Пушкин. Стихотворение «Узник». «Сижу за решеткой в сырой темнице…»
– «В темнице сырой», – поправил Евгений.
– Я так и говорю…
– Продолжай…
– «Сижу за решеткой в темнице сырой. Вскормленный на воле орел молодой».
– «Вскормленный в неволе».
– Я так и говорю.
Евгений промолчал.
– Александр Сергеич Пушкин. Стихотворение «Узник». Сижу за решеткой в темнице сырой. Вскормленный, – Сидоров чуть споткнулся, соображая, где вскормленный, – в неволе орел молодой. Мой грустный товарищ, махая крылом…»
– Кто машет крылом?
– Товарищ.
– Какой товарищ?
– Ну, орел…
– Правильно, – сказал Евгений. – Дальше.
– Вы все время перебиваете, я так не могу.
– Начни с начала.
– Александр Сергеич Пушкин. Стихотворение «Узник». «Сижу за решеткой в темнице сырой. Вскормленный в неволе орел молодой. Мой грустный товарищ, махая крылом…»
Сидоров прочно замолчал.
– Ты выучил?
– Я учил.
– Выучил или нет? – спросил Евгений и в этот момент почувствовал, как его сильно стукнули по спине возле шеи.
Он повел плечами и оглянулся.
…Не было ни класса, ни Сидорова.
Была комната с нежными сиреневато-розовыми обоями, мягкий, даже на глаз мягкий, диван – такие стоят в гостиных у миллионеров. А посреди комнаты стояла Касьянова с сиреневой челкой, в сизых джинсах и в тельняшке.
– Ты где? – спросила Касьянова, ее глаза цепко читали его лицо.
– На уроке, – сказал Евгений.
– Почему?
– Вчера Сидоров еле-еле двойку на тройку исправил. А сегодня я его опять спросил.
– Двойки, тройки… А я?
– И ты, – сказал Евгений, глядя в ее тревожные глаза.
– Ты любишь меня?
– Да.
