Насколько мне было известно, Лео следил за дискуссиями на тему эвтаназии, собирал газетные вырезки, а некоторые из них вешал на стену над письменным столом. Вообще-то Лео газет не читал, находя это занятие отупляющим. Если я правильно истолковал его слова, он считал, что смерть — единственная правда, и лишь тот, кто уже пережил собственную смерть, достиг правильного видения себя самого и окружающего мира. Об этом Лео и писал теперь, стремясь создать некую парадоксальную поэзию.
Я же не мог долго размышлять о смерти. Я признавал свое убожество и страх перед этой темой, а говорить хотел о чем-нибудь другом — например, о дочках лотерейных королей. И Лео меня понимал, этот предмет ему тоже был весьма интересен.
От катастрофы нас отделяет лишь тонкая, прозрачная пленка. Великая трагедия присутствует во всех расчетах, и каждый повседневный, тривиальный проект разрабатывается с учетом различных рисков. В больших, значительных военных маневрах и мирных, гражданских предприятиях в равной степени учитываются риск провала и шансы на удачу, но наше время отмечено существованием некой международной лиги, которая занимается исключительно расчетом факторов риска и продуктов риска. Результат обычно выражается внушительными суммами, а прогнозы, воплотись они в жизнь, могли бы означать лишь гибель всего живого на земле. Нам, согражданам, больше не нужно следить за предзнаменованиями, ибо угроза постоянно нависает над нами, узаконенная, измеренная, с математической точностью распределенная между индивидами, ни один из которых не скроется от наказания в Судный день. Адам, к несчастью, мог спрятаться от Бога, но сыновья его и дочери не могут: даже чувствуя себя покинутыми, они всегда на виду.
Тонкая прозрачная пленка, отделяющая нас от катастрофы, лопнула в середине января семьдесят девятого года, Всемирного года ребенка. Холодным субботним вечером я сидел перед камином в гостиной и читал о Сирано де Бержераке, Лео потягивал винный тодди у шахматного столика, а Генри еще не вернулся от Мод, с Фриггагатан.
Вдруг в квартире стало совершенно темно и тихо, и сначала мы, разумеется, решили, что в подвале выбило пробку — в это время года, когда жильцы особо сильно нагружали ветхую электропроводку, подобное случалось довольно часто. Но темно и тихо было на всей Хурнсгатан и во всем городе. В окнах замелькали стеариновые свечи и любопытные лица горожан, пытающихся найти объяснение происходящему, но никаких объяснений в тот момент не было. Автомобили ехали совсем медленно и осторожно: улицы сделались темными и опасными, как на вражеской территории, в оккупированном районе.
— Наверное, война началась, — спокойно произнес Лео, глядя на погрузившийся во тьму город.
— Не иначе как, — отозвался я, прислушиваясь и ожидая услышать глухое жужжание вражеских бомбардировщиков.
В ту же минуту раздался шум в прихожей: вернулся Генри.
— Ну и тухлятина, — сказал он. — Я поднимался по лестнице, ради моциона. Поехал бы в лифте — застрял бы. В стране кризис, так и запишите. Зажгите пару свечей, черт побери, не видно же ничего!
Мы отыскали стеариновые свечи в кладовой и зажгли их по всей квартире, заодно включив радио, чтобы узнать, что происходит. Но из приемника, как обычно, раздавалась только музыка. Нельзя не признать, что происходящее слегка взбодрило нас, как в меру увлекательное приключение посреди повседневного рутинного труда. Стеариновые свечи наполняли комнаты характерным запахом и озаряли тревожным, неровным, живым светом.
Генри благоухал чистотой и выглядел вполне отдохнувшим. Он налил себе винного тодди и стал смотреть в окно.
— Нелегко сейчас придется медвежатникам. Ни одна сигнализация не работает как надо. Вот работенки у них теперь!
— Надо бы выйти на улицу, — сказал Лео. — Наверное, паника везде.
— Метро стоит, в кабаках темно… Ха! — усмехнулся Генри. — Посмотреть бы!
Насчет медвежатников Генри оказался прав. Электричества не было около получаса, а когда появилось, во всем городе завыли сирены. На следующий день в газетах написали, что одна из высоковольтных линий на севере страны, в Норланде, вышла из строя, и света не было до самого Копенгагена. В этом было предчувствие Катастрофы, которая на мгновение пробралась сквозь прозрачный пузырь маленьким напоминанием, слабым предостережением.
Настоящие, серьезные снегопады начались в феврале — небеса словно разверзлись на пару дней, повергая город в хаос: коммунальные службы не справлялись с уборкой снега, и в газетах, как обычно, появились фотографии расстроенного мэра: сидя на скамейке у Ратуши, он говорил о бюджете, который видал лучшие времена.
