«Джихад по-русски» – третья часть цикла «Осколки последней войны». Май 2006 года. Случай приводит Ивана Рукавицына в его родной город Синегорск, где он оказывается в гуще криминальных событий. Чеченские террористы захватывают химический институт, занимающийся научными разработками оборонного значения. Цель захвата – акция устрашения и демонстрация нового химического оружия. А город должен стать полигоном для испытаний. Пытаясь противостоять им, Иван вместе с друзьями по довоенным подземным катакомбам пробирается на территорию института. Выйдут ли они победителями в смертельной схватке с террористами? Спасут ли город от химической атаки?
– Хлопец, давай к столу! Да ты не стесняйся, садись, я ж от всей души. Вон, гляди, сальце домашнее, с прожилками, ты такого отродясь не едал. Огурчики с огорода, сам растил, сладкие, аж во рту тают. Горилка, тоже домашняя, чистая, как слеза. Это тебе не какая-нибудь там отрава «на бруньках», а настоящий буряковый первач. Давай, хлопчик, без церемоний. Нам ведь до Москвы ещё ого-го сколько вместе ехать.
Пожилой хохол, плотно сбитый, кряжистый, с широкой костью, по-хозяйски разложил на столике нашего купе домашнюю снедь, может и не слишком богатую по ассортименту, зато в огромном количестве. Одному столько не смолотить, это уж точно. Однако я отказался.
– Я не ем сало.
Он удивлённо вскинул левую бровь и сокрушённо покачал головой.
– Считай, хлопец, что ты ещё и не жил. Без сала нельзя, в сале – источник жизни, сало и есть сама жизнь.
Я не любил сало. Я его ненавидел. Когда-то давно, в другой жизни, моё отношение к салу было вполне лояльным – как и ко всем другим составляющим моего привычного рациона. Но чеченская бойня напрочь отсекла мою прошлую жизнь, обнулила ценности, коренным образом изменила привычки, пристрастия, взгляды на жизнь. С войны я пришёл другим человеком. Прежний Иван Рукавицын навеки остался на поле боя. Убит, уничтожен, втоптан в жирную чеченскую грязь, пеплом развеян по ветру.
«Сало в окопах» – так мы их называли. Тех украинских наёмников, которые добровольно вступали в бандформирования чеченских боевиков и сражались против российских федеральных войск. По жестокости они превосходили даже чеченцев, не уступая, пожалуй, лишь афганским и арабским наёмникам. Этих «братьев-славян» в плен не брали, и они это знали. Знали, что прощения им не будет никогда. Поэтому дрались отчаянно, до последнего патрона. Было среди них немало снайперов.
Помню, захватили как-то наши бойцы одного такого хохла-оборотня, вместе с его «эсвэдэшкой». Сколько уж он наших бойцов положил, один Бог знает. Здоровый рыжий детина, наглый, сытый, холёный, всё ухмылялся и требовал представителей ОБСЕ. В кармане его бушлата мы нашли с десяток жетонов-«смертников» – всё, что осталось от наших ребят, павших на поле боя. Этого было достаточно, чтобы решить судьбу «коллекционера». Всю ночь наши пацаны крутили его на «тапике», периодически обливая водой, а утром всей ротой отметелили так, что ни одной косточки целой не осталось. Спесь с него слетела в два счёта. Переломанного, всего в крови, бросили в яму. Три дня его там держали, без воды и пищи, а потом вынули и повесили за ноги на самом высоком дереве – чтоб его землякам с «чеховской» стороны хорошо видать было.
Эти жетоны ещё долго стояли у меня перед глазами. Меня преследовало одно и то же видение. Тихое украинское село, в центре – крепкий, богатый домина. В горнице, в кресле-качалке, сидит этот рыжий «герой войны» и покуривает трубку. Рядом суетятся ребятишки, счастливая жинка накрывает на стол. Семейная идиллия… За его спиной, на стене, висит фотография: он в камуфляже, со своей «эсвэдэшкой», на фоне заснеженных гор, а вокруг – смуглые бородачи, собратья по оружию, под зелёным знаменем ислама. Ниже, под фотографией, аккуратно развешаны «смертники» – боевой трофей. А рядом другое фото, пожелтевшее от времени: его дед с группой советских бойцов на фоне рейхстага. Герой другой войны.
Так могло быть. Но так не стало: рыжий хохол с той войны не вернулся…
Я ненавидел сало. Но объяснять причину моему случайному попутчику я не буду. Мне вообще не хотелось с ним ни о чём говорить.
Однако он не отставал.
– Послушай, хлопец, я ведь не слепой. Вижу, гложет тебя что-то. Война?
Я вздрогнул. Прямо в точку попал.
Он кивнул.
– Можешь не отвечать, парень, и так всё ясно. Что, видать, крепко насолили тебе хохлы?
– Дед, давай закроем эту тему.
– Да ты погоди, хлопчик, не руби с плеча. Знаю, много моих земляков подлости наделали на той войне. Но ты на всех-то не серчай, хлопец, по нескольким выродкам обо всём народе не судят.
– А я и не сужу, не моё это дело – судить кого-либо, – начал горячиться я. – Живите как хотите, а в душу ко мне не лезьте. Не люблю я этого.
– Как знаешь, парень.
Он надолго замолчал. А потом сказал, взвешивая каждое слово:
– И всё же, если можешь, прости нас за всё. Земля-то у нас одна.
Я махнул рукой и вышел из купе. Разбередил мне душу этот старый хохол.
Очень хотелось курить.
