Начала она, как обычно, предложив мне "навестить её и погостить… и, что ей действительно очень нужно поговорить со мной. И не могла ли я приехать на следующей неделе?"
Я не верила своим ушам. С меня довольно! и я не выдержала и взорвалась:
— Я не хочу вас видеть и, тем более, говорить! Вы уже достаточно наврали за эти годы! Ну и как вы после всего этого представляете нашу дружбу?
От неожиданности, услышав страсть в моём голосе, она стала заикаться:
— О, я п–п–позвонила не в–в–вовремя?
Я почувствовала, что у Моники, что–то не ладится и что–то её очень беспокоит, но мне было в этот момент наплевать, и я не хотела вникать в детали.
— Вы помогли моему другу умереть. Вы показали своё презрение к Джими Хендриксу. Он там лежал, его рвало, он задыхался, а вы, вы позволили ему умереть!
Эхом отдался в телефонной трубке мой крик, я сама была поражена, откуда во мне могло взяться столько гнева.
— Вам надо было вызвать врача! Звонить в скорую, в полицию! Менеджеру вашей гостиницы! Но вы ничего этого не сделали! На следующее утро мы виделись, вы рассказали мне, что произошло. Но не сказали мне всего! Чем он подавился? Почему перестал дышать? Это вы влили ему красное вино в горло?
Последовала долгая пауза. И тут я выхватила кинжал, вспомнив свою беседу с Джеком Михеном, после того как он переговорил с коронёром. И вот теперь, уже много лет спустя у меня в голове многие разрозненные части сложились в целостную картину:
— Я знаю, это вы его убили.
— Там был такой беспорядок. Он был весь испачкан. Я подумала, что одна не справлюсь, — начала было оправдываться Моника.
Я представила, как она побежала мыть руки, потому что умирающий человек был "испачкан".
— Худшего в своей жизни вы не могли сделать.
В трубке послышался истерический визг, но слова мои она не стала отрицать.
Я продолжала наседать на неё:
— Вы ничего не предприняли, чтобы спасти его. У вас был шанс, но вы предпочли лгать все эти годы.
В трубке послышались рыдания. Но они вдруг прекратились и уже спокойным голосом она произнесла:
— Прекратите! Вы доведёте меня до инфаркта.
— Это невозможно! — воскликнула я. — У вас нет сердца. Нет совести. Вы едва знали Джими Хендрикса и позволили ему умереть.
— Нет!
— Вы и ваше болезненное воображение, — уже спокойно сказала я.
Прежде я никогда ни с кем не позволяла себе разговаривать в таком тоне.
Она тоже затихла, рыдания прекратились.
— Никогда больше не звоните мне и не ищите связи со мной. Вы — жестокий, ужасный человек. К тому же и лгунья!
Моника захныкала прямо мне в ухо, слушать её было невыносимо. Наконец, она сказала:
— Простите меня. Поверьте, мне очень жаль.
Я повесила трубку, ещё одно её слово и я не знаю, чтобы со мной произошло.
Двумя днями позже по совету друзей я сменила номер.
За все эти годы человеком, ни разу не купившимся на сладкие пирожки а ля "Джими, каким я его знала" и на сказки о его смерти, выпеченные по рецепту Моники Даннеманн, оказалась Кати Этчингем. В 90–х Этчингем провела своё личное расследование поведения этой женщины из Дюссельдорфа и в конце 1993 года по её просьбе адвокаты возобновили расследование обстоятельств смерти Джими. Запрос, посланный в Скотленд–Ярд, оказался неубедительным.
Моника продолжала распространять клеветнические слухи о всех, кто был рядом с Джими, даже и о Ноэле Реддинге. Очень глупо с её стороны, но она выступила перед журналистами с серией фантастических обвинений в адрес Кати Этчингем, и в апреле 1996 года состоялся суд, где Этчингем вызвала Монику для рассмотрения её голословных обвинений. Судья благоволил к Кати и нашёл, что Моника виновна также и в неуважении к судебным решениям. Статья с репортажем из здания суда вышла на первой полосе всех английских газет и карточный домик Моники рухнул. К тому же она оказалась публично униженной.
Моника прикрепила поливочный шланг к выхлопной трубе своего сверкающего Мерседеса, просунула свободный конец через окно, заклеив щель лентой, села за руль и включила двигатель. Очевидно, последнее, что она сделала в своей жизни — это выключила двигатель, когда начала терять сознание. Её нашли мёртвой 5 апреля 1996 года в её полностью наполненном дымом автомобиле.
Мне потребовалось несколько лет, чтобы заставить себя прийти в библиотеку и взять книгу Моники, но пятнадцати минут мне хватило, чтобы пролистать её всю, изданную в 1995 году, все 45 цветных репродукций её портретов Джими, якобы "вдохновлённые" им самим, снабжённые невероятными комментариями. А фотографии! Безутешная "суженая" на могиле Джими, а Моника с Элом и Жени Хендрикс? Настоящая бригада по зачистке имиджа Джими. Отец Джими даже сделал подарочную надпись на ней, в которой слово "суженая" определённо должно было распугать многочисленных молодых леди, которые познакомились с Джими за последний год его жизни. На одной из первых страниц — посвящение, написанное Элом:
