— Слушай, Жека, — проговорил Марк. — Тебе, наверно, в этом госпитале много приходится оперировать, а?
— Конечно, — ответил Джин.
— Резекцию желудка небось уже делаешь?
Джин вспомнил, что резекция желудка у американских молодых хирургов считается эталоном зрелости.
— Да, — сказал он, — я уже сделал самостоятельно восемь резекций.
— Эх! — с досадой воскликнул Рубинчик и хлопнул ладонью по колену. — Понимаешь, старик, хирургия — моя тайная порочная страсть. Я еще после четвертого курса на практике втихаря сделал аппендэктомию, а на шестом курсе ассистировал самому Круглову, да, да, можешь не верить… ну, правда, всего лишь третьим ассистентом, крючок держал и сушил, но все-таки и лигатуру одну навел… И вот, понимаешь ли, соблазнился на романтику, ушел в судовые врачи. Жизнь, конечно, шикарная, но дисквалифицируюсь, старичок, со страшной силой. Вот отплаваю, женюсь на Фуонг, придется все сначала начинать… А ты по какому методу делаешь резекцию?
— По методу Табуки, — сказал Джин.
— Как? — изумился Рубинчик. — Табуки? Я даже не слышал. Новенькое что-то? Ну-ка расскажи с самого начала.
Джин мучительно начал вспоминать операцию, на которой он как-то ассистировал профессору Лоуренсу. Он старался употреблять только латинские названия органов и тканей, потому что совершенно не знал русской медицинской терминологии. Рубинчик слушал затаив дыхание: казалось, даже уши у него приподнялись.
— Ну, ты даешь, Жека, по-латыни! — восхищенно пробормотал он.
— …потом фиксируем апоневрозис, — продолжал Джин.
— Не считай меня за идиота! — вдруг заревел Рубинчик.
Джин мгновенно вскочил на колени, напрягся.
— Ты что, с ума сошел? — спросил он.
— Табуки! Какой, к черту, Табуки! Ты рассказываешь способ Вишневского! Меня не купишь! Помню все-таки кое-что! — разорался Рубинчик. — Пижон ты, Жека!
Возмущенный, он вскочил, подошел к воде, поплескался там немного и пошел обратно к Джину, с лицом счастливым и безмятежным. Он поднял руки, обнял его, потискал немного и запел, приплясывая, какую-то странную песню.
— Ты бывал, Жека, в Коктебеле?
— Нет, не приходилось.
— Знаешь, старичок, там есть где развернуться.
— Со страшной силой? — спросил Джин и подмигнул. Он уже начал усваивать лексикон ленинградских молодых специалистов.
— Ты какой водный спорт больше всего любишь? — спросил Рубинчик.
— Серфинг, — ответил Джин. — Ничего не знаю лучше серфинга.
— Что? — наморщил напряженно лоб Рубинчик. — Что за серфинг? Постой, постой… о!.. Вот я темный человек… вспомнил! Это по волне, стоя на доске, да? Так у нас этого, по-моему, вообще нет. Это где-то на Гавайях…
— Мы делаем серфинг на Балтике, — сказал Джин. Он закинул руки за голову, лег и сквозь опущенные ресницы стал следить за Рубинчиком.
— Загибаешь! — крикнул Рубинчик. — Бессовестно, по-пижонски загибаешь!
Джин усмехнулся. Парень этот, с его непосредственными, чуть ли не детскими реакциями, почти перестал внушать ему опасения. Милое дитя природы, да и только.
— Слушай, Марк, — лениво пробормотал он, — не пора ли нам в город? Железная жара, не так ли?
— Ты прав, старик. Кризис жанра, — сказал Рубинчик и поднял листочек с записью системы «Атласа».
— Любопытно, — бормотал он, читая, — динамическая ротация пелвиса… Это как же позволишь понимать, старикашечка?
Джин вскочил и продемонстрировал движение, похожее на движение хула-хупа.
— Вращение таза, стало быть? — сказал Рубинчик
— Ну да! — вскричал Джин. — Таза! Именно таза!
— А-а, — протянул Рубинчик, — пелвис ведь — это таз. Пелвис — элвис. Элвис Пресли.
— Ну да! — воскликнул Джин. — Его так и дразнили. Он пел и крутил задом, а ребята свистели и кричали ему: «Элвис-Пелвис!»
Рубинчик хохотнул и лег на песок.
— Поехали, Марик! — сказал Джин. — Я одеваюсь.
Совершенно автоматическим движением он взялся не за свои китайские штаны, а за рубинчиковские джинсы с кожаной фирменной наклейкой «Wrangler».
— Ты чего мою фирму схватил? — тихо спросил Рубинчик.
Джин засмеялся, отбросил джинсы и стал влезать в китайские штаны.
— Ты знаешь, Жека, — сказал Рубинчик, — я часто вспоминал этого вашего Августа Калиньша. Вот заводила этот рыжий…
— Да, да, — сказал, смеясь, Джин, — рыжая бестия.
— Мы с ним часто назначали свидания чувихам на историческом рижском месте. Помнишь, часы на «плешке» возле Центрального рынка?
— Еще бы не помнить, — сказал Джин и хлопнул Рубинчика по животу. — Пошли, старик!
Рубинчик встал и пошел к морю. Возле самой воды он сел и обхватил колени руками. Джин надел майку, сандалии, повернулся — огромная мускулистая спина Рубинчика, похожая на спину гимнаста со знаменитой картины Пикассо, была неподвижна. Джин подошел к нему и положил руку на плечо.
— Поехали, старичок.
