Вскоре вдоль шоссе вырос высокими стенами лес — сосна, белый дуб, каштан…
— А здесь, — сказал Лот, видя, что Джин не спит, — охота еще лучше. Я ходил тут на медведя, как некогда в Беловежской Пуще в Белоруссии. Старожилы помнят, как в один сезон здесь убили двести тысяч оленей. Пропасть серой лисицы, выдры и бобров, куниц и ласок, енотов, тетеревов и прочей дичи.
Усыпанная палой хвоей дорога пошла в гору и спустя полчаса вывела к игрушечному городку на шоссейной дороге Скрэнтон — Гаррисберг. Протестантская церквушка, крошечная городская ратуша, несколько частных дощатых домишек в георгианском стиле, бензоколонка и гараж в бывшей кузнице. Кругом ни души. Этот скупо освещенный и окруженный черным лесом городок напоминал декорации к какому-то фильму Хитчкока, фильму ужасов.
Как-то в этом краю, недалеко от этих самых мест, у Гринов спустила ночью шина. Отец остановил машину, отключил мотор. Джин вылез первым, огляделся во мраке, прислушался, и вдруг его поразила бездонная, беспредельная тишина. Но она не была безжизненной, эта тишина. Она, казалось, вибрировала, пульсировала своей исконной звериной жизнью, скрытной, отдельной от человека. И не верилось, что где-то за этим таинственным, одушевленным мраком без умолку громыхает Манхэттен с «великим белым путем», и Таймс-сквером, и миллионами горожан.
Джин на всю жизнь запомнил нахлынувшее на него тогда чувство, жуткое и величавое. На затылке у него зашевелились волосы, ему померещилось, что он вот-вот увидит чьи-то горящие углями глаза в черной чащобе, услышит рев неведомого лесного зверя, медведя, пантеры или дикой кошки. Вот такой была Америка до Колумба. И такой — местами — осталась, она по сей день.
И для Джина, выросшего в Бруклине и Манхэттене, это было настоящим откровением.
И еще в ту далекую ночь он почувствовал, как больно и сладко защемило у него сердце, когда его потянуло вдруг, как никогда прежде, властно и неудержимо к отцу.
А отец вышел, закурил, послушал тишину и сказал по-русски:
— Бог ты мой! Тихо-то как! Как в русском лесу!
Он помолчал, попыхивая русской папиросой, купленной в Нью-Йорке, потом добавил задумчиво:
— Таким лесом, помнится, ездил я в последний раз в имение князя Тенишева. Клетнянский лес…
И сейчас Джин задумался над отцовской верностью той, старой, России и над верностью потомков вюртембергских крестьян поверьям своих предков и спросил себя: «Ну, а я? Есть ли у меня русская душа в американской обертке?»
— Спишь? — спросил Лот.
— Нет, — ответил Джин, оглядываясь на лес, что сомкнулся за игрушечным городком Хитчкока. — Скажи, Лот, как по-немецки «отечество»?
— Фатерлянд.
— Ну конечно! А по-английски «фазерланд» — страна отца — или «мазерланд» — страна матери. А по-русски «родина» — место, где родился…
— С чего это ты, Джин?
— Да так! Воспоминания детства, эта волчья глушь и… зов предков.
Лот съехал с широкого «стэйт хайвей» — шоссе штата — на более узкое и совершенно пустынное «каунти хайвей» — шоссе графства. Вскоре в лучах фар ослепительно зажегся квадратный щит дорожного знака:
ОПАСНО! ВПЕРЕДИ: КРУТОЙ ПОВОРОТ!
Еще минут через двадцать быстрой езды лесом по извилистому шоссе они свернули на совсем узкую, асфальтированнную частную дорогу со знаком:
PRIVATE
No Trespassing.[27]
— Ну так, Лот, — сказал Джин, — может быть, ты мне объяснишь. Не знаю, что и подумать. Мама говорит, что Лефти представился довольно назойливо, тут пахнет клюквой. А Красавчик — не знаю, записал ли ты это на магнитофон, — уверяет, что Лефти Лешаков был перемещенным лицом, беженцем из Советской России, бывшим полицейским у немцев в оккупированном Минске, офицером Власова…
— И об этом мы сейчас поговорим, — проговорил Лот, останавливая машину на небольшой прогалине, расположенной на плоской вершине горы, перед бревенчатым «шутинг-лодж» — охотничьим домиком.
— А вот и хижина дяди Лота! — весело сказал Лот. Хижина молча глядела на Джина черными провалами окон.
Лот трижды отрывисто нажал на клаксон. Почти сразу зажглись окна хижины.
«Хижина дяди Лота» оказалась двухэтажным домом, сложенным из дугласовской ели, с трех сторон обнесенным верандой, отделанной красным кедром. С веранды открывался великолепный вид на лесистые горы, освещенные полной луной.
— Днем, — сказал Лот, потягиваясь, разминая руки, — отсюда на двадцать миль видать.
Джин осмотрелся: кругом ни огонька, только вздыхают сосны.
Но вот набежал ветер, и сосны зашумели, словно зеленая Ниагара.
На ближайших лесиситых вершинах виднелись пожарные вышки. Далеко внизу светлела в лунном свете извилистая лента дороги.
Дверь охотничьего домика распахнулась. На веранду вышел, приглаживая волосы, дюжий пожилой китаец, смуглый, черноволосый, в форменном белом сюртуке и черной «бабочке», лицом и фигурой похожий на экс-боксера. Он слегка поклонился, и Лот сказал:
— Хай, Чжоу! Это мой друг Джин. Заждался нас? Ужинать будем немедленно.
Чжоу снова поклонился и, раскрыв пошире дверь, удалился.
