Должно быть, было около половины одиннадцатого. Я сидел в своей столь дорогой моему сердцу гостиной, мрачно потягивая укрепляющее средство, более или менее последний стакан за сегодняшний день, когда в парадную дверь позвонили и передо мной возник Таппи. У него был такой вид, будто он пережил великий опыт общения с собственной душой. Под глазом наливался смачный синяк.
– A-а, Берти, привет, – сказал он и принялся расхаживать вокруг камина, будто прикидывая, что бы такое повертеть в руках или, может, разбить. – Я только что пел в концерте у Бифи Бингема, – сказал он после непродолжительного молчания.
– Да? Ну и как?
– Очень лихо, – сказал Таппи. – Зрители в диком восторге.
– Сразил их?
– Наповал, – сказал Таппи. – Плакали как дети.
Заметьте, это говорил человек, получивший прекрасное воспитание, человек, который с молоком матери впитал, что ложь – смертный грех.
– Наверное, мисс Беллинджер довольна?
– Да, в полном восторге.
– Значит, теперь полный порядок?
– Да, конечно.
Таппи помолчал.
– Но с другой стороны, Берти…
– Да?
– Знаешь, я все хорошенько обдумал. Как-то я сомневаюсь… по-моему, мисс Беллинджер мне все-таки не пара.
– Сомневаешься?
– Да.
– Но почему вдруг?
– Даже не знаю. На тебя находит вроде как озарение. Берти, я очень уважаю мисс Беллинджер. Восхищаюсь ею. Но… э-э… Берти, я ничего не могу с собой поделать… Чувствую, что добрая, милая девушка… э-э… как твоя кузина Анджела, например… была бы… э-э… на самом деле… Словом, я хочу попросить тебя, может, ты позвонишь Анджеле и узнаешь, как она отнесется к предложению пойти сегодня вечером к Беркли поужинать и потанцевать.
– Тогда вперед! Вот телефон.
– Нет, Берти, я бы все-таки попросил тебя. Так или иначе, если ты проложишь дорогу… Видишь ли, может случиться, что она… в смысле, ты ведь знаешь, случаются всякие недоразумения… Берти, дружище, ты понимаешь, к чему я клоню? Пожалуйста, похлопочи за меня, проложи дорожку, если ты не против.
Я подошел к телефону и позвонил тете Далии.
– Она говорит, что ты можешь прийти, – сказал я.
– Передай ей, – благоговейно проговорил Таппи, – она и глазом не успеет моргнуть, а я уже буду у нее.
Едва он умчался, как я услышал щелчок замка и мягкие шаги по коридору.
– Дживс, – позвал я.
– Сэр? – сказал Дживс, появляясь в гостиной.
– Дживс, удивительные вещи творятся на свете. Здесь только что был мистер Глоссоп. Сказал, что у них с мисс Беллинджер все кончено.
– Да, сэр.
– Кажется, вы совсем не удивлены.
– Нет, сэр. Признаться, я предвидел подобную возможность.
– Да? Но почему?
– Эта мысль мне пришла, когда я увидел, как мисс Беллинджер ударила мистера Глоссопа в глаз.
– Ударила?!
– Да, сэр.
– В глаз?!
– В правый глаз, сэр.
Я схватился за голову:
– Что, черт подери, на нее нашло?
– Мне показалось, сэр, мисс Беллинджер была немного расстроена приемом, который ей устроила аудитория.
– Господи Боже мой! Неужели она тоже провалилась?
– Да, сэр.
– Но почему? У нее прекрасный голос.
– Да, сэр. Но я думаю, публику возмутил ее репертуар.
– Дживс! – Мысли у меня в голове пустились вскачь. – Неужели мисс Беллинджер тоже им спела «Эй, сынок!»?
– Да, сэр. К тому же она вынесла на сцену – на мой взгляд, весьма необдуманно – большую куклу и пела, обращаясь к ней. Аудитория впала в заблуждение и приняла ее за марионетку-чревовещателя. Вследствие этого случился небольшой беспорядок.
– Но какое странное совпадение, Дживс!
– Не совсем, сэр. Я рискнул взять на себя смелость подойти к мисс Беллинджер, когда она приехала на концерт, и напомнить ей о себе. Затем я сказал, что мистер Глоссоп просил меня передать ей его горячее пожелание исполнить в знак особого к нему расположения его любимую песню «Эй, сынок!». Когда мисс Беллинджер узнала, что и вы, и мистер Глоссоп тоже пели эту песню непосредственно перед ней, мне кажется, она сочла, что стала жертвой глупой шутки мистера Глоссопа. Будут ли какие-нибудь приказания, сэр?
– Нет, спасибо.
– Покойной ночи, сэр.
– Покойной ночи, Дживс, – благоговейно сказал я.
Каждый год наступает ужасное время, обычно оно приходится на начало августа, когда Дживс принимается настойчиво поговаривать об отпуске – вот лодырь! – и уматывает недели на две куда-нибудь на морской курорт, а я остаюсь один. Сейчас наступило такое время, и мы стали обсуждать, что делать с Бертрамом.
– У меня сложилось впечатление, сэр, – сказал Дживс, – что вы намеревались принять приглашение мистера Сипперли погостить в его Гэмпширском поместье.
Я засмеялся. Горьким, безнадежным смехом.
– Верно, Дживс, намеревался. Но провидение сжалилось надо мной, и я вовремя проник в коварные замыслы Сиппи. Знаете, что он задумал?
– Нет, сэр.
