Он открыл было рот, чтобы рассказывать, да так и застыл, – я увидел, что он в ужасе глядит на меня. Потом перевел взгляд на Дживса. Нетрудно догадаться, какие мысли проносятся в его мозгу. Он спрашивал себя, кто мы – живые люди, или из-за нервного напряжения, в котором он живет, у него начались галлюцинации.
– Стиффи, – прошептал он, – ты, пожалуйста, сейчас не смотри на комод, но скажи, там кто-то сидит?
– Что? А, да, это Берти Вустер.
– Правда он? – Его лицо посветлело. – Я был не вполне уверен. А на гардеробе тоже кто-то есть?
– Там камердинер Берти, Дживс.
– Приятно познакомиться, – сказал Линкер.
– Очень приятно, сэр, – отозвался Дживс.
Мы с Дживсом спустились на пол, и я шагнул к старому другу, протянув руку:
– Ну, здорово, Линкер.
– Привет, Берти.
– Сколько лет, сколько зим.
– Да уж, давненько не виделись.
– Ты, говорят, священником стал.
– Верно.
– Как прихожане?
– Отлично, спасибо.
Наступила пауза, и я подумал, хорошо бы расспросить его об однокашниках – кого он видел в последнее время, о ком что слышал, – словом, как обычно при встрече двух друзей после долгой разлуки, когда говорить особенно не о чем, но мне помешала Стиффи. Она ворковала над каской, как мать у колыбели спящего младенца, но тут вдруг возьми да и надень каску на себя, и при этом громко рассмеялась, а Линкеру это было как нож в сердце, он снова ужаснулся тому, что содеял. Вы наверняка слышали выражение: «Несчастный слишком хорошо знал, что его ждет». Так вот, это сейчас в полной мере относилось к Гарольду Линкеру. Он прянул, как испуганный конь, налетел на еще один столик, шагнул заплетающимися ногами к креслу, опрокинул его, потом поднял, поставил, сел в него и закрыл лицо руками.
– Если об этом узнает младший класс воскресной школы! – простонал он, дрожа всем телом.
Я хорошо понимал друга. Человек в его положении должен вести себя очень осмотрительно. Прихожане ожидают от священника ревностного исполнения своих обязанностей. Они представляют его себе пастырем, который читает проповеди о разных там хеттеях, аморреях и как они еще называются, возвращает мудрым словом на путь истинный грешника, кормит супом болящих, поправляет им подушки, ну и все прочее. Когда же они обнаружат, что он стащил у полицейского каску, они изумленно посмотрят друг на друга с осуждением в глазах и спросят, достоин ли этот человек выполнять столь высокую миссию. Вот что тревожило Линкера и не позволяло быть прежним жизнерадостным священником, который так весело смеялся на последнем празднике в воскресной школе, что все до сих пор не могут его забыть.
Стиффи захотела приободрить возлюбленного.
– Прости меня, милый. Если ее вид тебя расстраивает, лучше я ее уберу. – Она подошла к комоду и засунула каску в ящик. – Только я не понимаю, почему ты расстраиваешься. Мне кажется, ты должен радоваться и гордиться. А теперь расскажи мне все.
– Пожалуйста, – поддержал ее я. – Хочется узнать из первых рук.
– Ты крался за ним, как тигр? – спросила Стиффи.
– Конечно, крался, – с укоризной подтвердил я. До чего глупая девица! – Неужели вы допускаете мысль, что он мог подбежать открыто, ни от кого не таясь? Нет, он неотступно полз за ним, как змея, и когда тот сел отдохнуть возле перелаза у изгороди или где-нибудь еще и, ни о чем не подозревая, закурил трубочку, Линкер и осуществил свой план, так ведь?
Гарольд Линкер сидел, уставясь в пустоту, и на его лице было все то же мрачное, тревожное выражение.
– Не садился он отдыхать у перелаза. Он стоял, опершись о перила. Когда ты ушла от меня, Стиффи, я решил прогуляться и все обдумать, прошел по полю Планкетта и хотел перейти на соседнее, как вдруг увидел впереди какую-то темную фигуру, это был он.
Я кивнул. Как ясно я представлял себе эту сцену!
– Надеюсь, – сказал я, – ты вспомнил, что сначала надо сбить каску на лицо, а потом рвануть вверх?
– Ничего этого не понадобилось. Каска была не на голове. Он снял ее и положил на траву. Я подкрался и схватил ее.
Я строго посмотрел на него:
– Как же так, Линкер, ты нарушил правила игры.
– Ничего он не нарушал, – пылко возразила Стиффи. – Я считаю, он проявил величайшую ловкость.
Я не мог отступить со своих позиций. У нас в «Трутнях» очень строгие взгляды на этот счет.
– Разработаны специальные приемы, чтобы похищать у полицейских каски. Ты их не применял, – решительно стоял на своем я.
– Это совершеннейшая чепуха, – отмахнулась от меня Стиффи. – Любимый, ты был изумителен.
Я пожал плечами.
– Что вы скажете по этому поводу, Дживс?
– Думаю, мне не стоит высказывать свое мнение, сэр.
– Правильно, не стоит, – подхватила Стиффи. – И вам, Берти Вустер, не стоит, никого ваше мнение не интересует. И вообще, что вы о себе воображаете? – Она все больше распалялась. – Никто вас не звал, а вы заявились в спальню к девушке и поучаете, как можно похищать каски, а как нельзя. Вы сами не скажешь чтоб проявили чудеса ловкости в этом искусстве, иначе бы вас не арестовали и не привели утром на Бошер-стрит, где вам пришлось пресмыкаться перед дядей Уоткином в надежде отделаться всего лишь штрафом.
