Юрий Григорьевич Слепухин родился в 1926 году в городе Шахты Ростовской области. Детство провел на Северном Кавказе — Ростов, Пятигорск, Ставрополь. В 1942 году оказался в оккупации и был отправлен на работы в Германию.После окончания войны, прожив два года в Бельгии, уехал в Аргентину. Там прожил десять лет, сменив много профессий, от художника-модельера до чернорабочего. В 1957 году вернулся в СССР, где полностью посвятил себя литературному труду.В 1961 году в Ленинграде вышел роман Ю. Слепухина «У черты заката», написанный на аргентинском материале и отражающий сегодняшнее положение искусства на Западе. В настоящее время то же издательство, «Советский писатель», готовит к печати другой роман Ю. Слепухина — «Перекресток», посвященный жизни советской молодежи в канун Великой Отечественной войны.Повесть «Джоанна Аларика» написана в 1957 году, сразу после возвращения Юрия Слепухина из Южной Америки. Первоначальный ее вариант был опубликован в 1958 году ленинградским журналом «Нева» под заглавием «Расскажи всем».
Четырехмоторный лайнер «Президент» ушел в воздух с аэропорта Ла-Гардиа точно по расписанию — в два часа тридцать минут пополуночи.
Высокий трап, украшенный эмблемой Панамериканской линии — крылатым глобусом, — был убран, овальная дверца в фюзеляже задраена; провожающие стояли в стороне, за барьером, не отрывая глаз от серебряного чудовища, освещенного прожекторами. По сигналу диспетчера с контрольной башни аэропорта дрогнули и медленно завертелись гигантские четырехлопастные винты, над группой провожающих заметались платочки, ветер скомкал и погнал по бетону оброненную кем-то газету. Потом мелькающие все быстрее лопасти слились в туманные диски, рокот моторов усилился и перешел в протяжный громовой раскат. Провожающие смеялись, что-то кричали, закрывая уши ладонями. На концах крыльев лайнера вспыхнули красный и зеленый ходовые огни, он тяжело тронулся с места и, набирая скорость, покатился по взлетной дорожке.
В рубке управления было темно, лишь остро светились зеленым фосфором стрелки приборов да мигали разноцветные индикаторные лампочки. Свет мощной носовой фары, отражаясь от белого бетона дорожки, слабо освещал напряженные лица обоих пилотов в фуражках морского образца, примятых дужками радионаушников. Мелькающие бетонные плиты слились в сплошную белую ленту, стрелка указателя скорости медленно ползла вправо по циферблату, проходя одно светящееся деление за другим. Еще секунда — и огромная машина едва ощутимым упругим толчком отделилась от земли и повисла в воздухе.
В пассажирском салоне, надежно изолированном от рева моторов, холода разреженных высот и колебаний атмосферного давления, мягким опаловым светом сияли белые потолочные плафоны, слышалась приглушенная музыка и негромкие голоса пассажиров. Некоторые, прильнув к иллюминаторам, смотрели вниз — туда, где разворачивалось и уплывало во мрак бескрайное электрическое зарево ночного Нью-Йорка; другие, слишком уже привыкшие к отлетам и приземлениям во всех точках земного шара и в любое время суток, равнодушно листали пестрые брошюрки с расписанием рейса, правилами поведения в полете и рекламами туристских компаний и отелей или, откинув спинку своего кресла, просто готовились проспать большую часть рейса. Лайнер шел по маршруту Нью-Йорк — Гватемала — Лима — Сантьяго — Рио-де-Жанейро; почти девять тысяч миль — редкая возможность отоспаться для делового человека, давно уже принесшего отдых в жертву ненасытному богу бизнеса.
Стюардесса в ловком мундирчике и кокетливо сдвинутой набекрень пилотке, украшенной тем же крылатым глобусом и буквами «ПАА», шла по проходу между креслами, делая пометки в списке пассажиров.
— Мисс Монсон, — остановилась она возле кресла номер 46, — вы летите до Гватемала-Сити, не так ли?
Девушка, смотревшая в иллюминатор, обернулась и рассеянно вскинула брови. С ее миловидного лица несколько мальчишеского склада, с крупным ртом и слегка выдающимися скулами, не сразу сбежало отсутствующее выражение.
— Простите? Ах, да, совершенно верно, до Гватемалы…
— Отлично! — Стюардесса профессионально улыбнулась и поставила в списке птичку. — Мы прибываем туда в девять пятьдесят, мисс Монсон, но вы, если пожелаете, успеете еще позавтракать на борту. Ранний ленч будет подан в восемь ноль ноль…
— Спасибо. Я еще не знаю, может быть, и позавтракаю… Вообще я не люблю есть в полете.
— Как вам будет угодно, мисс Монсон. «Пан-Америкэн» славится своим обслуживанием, вы знаете. На борту наших лайнеров можно позавтракать не хуже, чем в любом первоклассном ресторане на земле.
— Вы меня почти убедили, — улыбнулась пассажирка, — придется попробовать.
— Как вам будет угодно, — повторила стюардесса. — Вы успели ознакомиться с инструкциями, мисс Монсон? Общее освещение будет выключено через полчаса, но для чтения вы сможете пользоваться индивидуальным — вот эта кнопка на подлокотнике. А этим рычажком вы придаете нужный наклон спинке кресла-кушетки…
— Спасибо, я уже летала. Благодарю вас.
— Спокойной ночи, мисс Монсон. Если вам что-либо понадобится — кнопка вызова находится рядом с выключателем индивидуального освещения.
— Ко мне вопросов не будет? — проворчал пожилой костлявый пассажир, сидящий рядом с девушкой.
— О нет, мистер… — стюардесса бросила быстрый взгляд на список, — Флойд, к вам не будет. Вы ведь следуете до Сантьяго?
— Именно, — мрачно подтвердил мистер Флойд. — К сожалению, мне на вашей посудине придется и завтракать, и обедать, и ужинать.
— О, вы об этом не пожалеете, — ослепительно улыбнулась стюардесса. — Спокойной ночи, мистер Флойд!
— Черта с два не пожалею, — буркнул ворчливый пассажир ей вслед. — Знаю я эту бортовую кухню… Впрочем, и южноамериканская не лучше — все перец, перец… Ешь и держи наготове огнетушитель. Вы вот сами увидите, — обратился он к своей соседке. — В первый раз в Латинскую Америку?
— Кто, я? — рассеянно переспросила та, снова отрываясь от иллюминатора. — Нет, что вы, я ведь там родилась…
