Граф уже неделю находится в заточении, но никому нет до него дела. Глупо, надеяться, что Изабелла или сам Роджер Мортимер посетят его. Он подал прошение о помиловании, но результата нет. Самые скверные чувства роятся в голове еще молодого, но закаленного военными компаниями графа. Он на поле боя встречался и не с такими трудностями: спал на голой земле, укрывшись лишь плащом; смотрел в лицо многотысячным отрядам турков; облаченный в рыцарские доспехи, сломя голову мчался вперед и вел за собой отряд. А тут в этой крошечной комнатухе он даже расправить плечи не может. Потолок касается головы, а стены сжимают руки. Раз так долго рассматривают прошение, значит, будет отказ. Государственная измена - серьезное обвинение. Только как-то не укладывается в голове, как королева может пойти на такой шаг. Ведь, я предан короне.
Щеколда в замке скрипнула, в открывшуюся дверь вошел стражник с бумагой, скрепленной гербовой печатью, и молча протянул ее графу.
Эдмунд едва взглянув на пакет, сразу же догадался, что там написано. Это приговор, смертный приговор. И все же граф вскрыл печать и развернул лист бумаги. Пробежав глазами, Эдмунд убедился, что интуиция никогда его не подводившая, не подвела и сейчас, в последний раз в жизни. Именно, последний раз, потому что в письме черным по белому написано, что завтра состоится казнь.
Это же надо даже на бумаге написали! Сколько чести для меня! - подумал Эдмунд, нервно комкая бумагу, швырнул ненавистный листок в угол. Маргарет, что будет с ней, детьми. Хотя бы оставили их в покое. Ни моя жена, ни тем более дети, они еще слишком малы, никогда не вникали в политические авантюры двора. А я то думал, что жизнь налаживается, даже стал задумываться о просьбах Маргарет оставить военную службу. Может, нужно было послушаться жену и оставить двор? Может, и нужно было. Что сейчас об этом думать, только душу бередить, - граф вытер холодный пот и присел на мокрую солому, - смерти я не боюсь. Было бы глупо бояться человеку, повидавшему столько за свою короткую, но богатую на военные действия, жизнь. Я видел и боль, и раны, и предсмертные муки. А отрубить голову мечом это дело пяти минут. Даже меньше, - веки стали свинцовыми, и словно темная грозовая туча опустилась на уставшие глаза. Граф уснул крепко первый раз за все пребывание в заключении. Не слышал, как приносили ужин, если так можно назвать то, что подавали на ужин. Только утром непонятный шум за стеной разбудил графа.
- Наверное, для кого-то уже настал час, - подумал Эдмунд. Из соседней камеры слышались сдавленные рыдания.
Спустя полчаса ключ в двери повернулся, в открытую дверь вошел священник в капюшоне.
- Теперь и мой черед, - мысль пронеслась в голове. Графа приучили с младенчества посещать не только воскресные и праздничные службы. Священники были вхожи в дом графа. И не раз за чашечкой ароматного чая они обсуждали общественные дела. Не политические, а именно общественные: сколько собрали урожая; как лучше расположить оборонительный ров вокруг нового замка; когда назначить венчание молоденькой служанки графини. На исповедь граф ходил после каждой военной компании. Ведь, по его вине погибали люди. Хотя, они и находились по другую сторону, так сказать, на линии противника, но все равно они люди. У каждого была семья, дети, пожилые родители, для которых их единственный сын должен был стать опорой и надеждой. И вдруг взмах меча, словно взмах крыла, обрывал все надежды. И совсем юный парень, не видевший жизни, мертво падал к ногам графа. Эдмунд приходил в церковь, ставил свечу и, исповедавшись, обретал душевное равновесие. Забыть картину с поля боя невозможно, но беседа со священником помогала успокоиться и расслабиться. И вот снова предстоит беседа со святым отцом, последняя беседа в жизни. Успокоительная беседа. Как-то странно, рассказывать человеку наболевшее, зная, что его советами воспользоваться ты уже не сможешь. Смешно. Раньше я как-то об этом не задумывался, - граф неторопливо встал с убогого ложа и повернулся к священнику.
- Святой отец, предлагаю быстрее провести всю необходимую процедуру, - быстро и серьезно проговорил граф, - у меня нет желания говорить вообще.
- Даже со мной? - снимая капюшон, спросил отец Никон.
- Как это вы? - недоверчиво взглянул на святого отца Эдмунд, - как вы сюда попали? Неужели, вас беспрепятственно пропустили?
- Нет, конечно, нет, - отец Никон опустился на маленький деревянный стульчик, - мне было трудно пробраться. Тебя охраняют, как короля, - священник пожал руку графа, и улыбнулся.
