Во время Гражданской войны в США он весьма успешно спекулировал оружием, сколотив при этом изрядное состояние. Позднее дело о спекуляции расследовала комиссия Конгресса. Однако Моргану удалось уйти от уголовного преследования. Единственное, чего он лишился, так это трехсот долларов, которые официально внес в качестве отступных. Казалось, что для него не существовало пределов – где бы он ни появлялся, везде неизменно достигал самых больших высот: банк, созданный сорок лет назад, продолжал оставаться самым могущественным в США, а его стальной трест был крупнейшим в мире. Сейчас в Европе он занимал точно такое же место, как когда-то Ротшильды. Уже более не оставалось силы, которая могла бы не то что противостоять ему, но хотя бы каким-то образом ослабить его могучее наступление.
Особой страстью Моргана оставалось искусство, куда он вложил более шестидесяти миллионов долларов. Его эмиссары, работавшие с самыми крупными музеями мира, буквально как одержимые скупали все самое ценное и значительное. Без их участия не обходился ни один аукцион в Европе и в Америке. С присущей ему напористостью Джон Морган просто вторгся в европейский рынок искусства, подобно раскаленному ножу в кусок масла. Кража «Моны Лизы» доступна только такому незаурядному человеку, как банкир и промышленник Джон Морган.
Большую часть времени Джон Морган пропадал в Лондоне, откуда управлял своей гигантской империей. Там же располагался один из его блистательных музеев, где трудились лучшие эксперты, перепроверяя на подлинность интересующие его шедевры.
Немногим уступая ему в величии, был дом в Париже, расположенный неподалеку от площади Согласия. Сюда магнат любил наведываться в летние месяцы, пропадая большую часть времени в организованной несколько лет назад галерее.
У самых дверей инспектора встретил могучий швейцар с огромной широкой русой бородой и в красной расшитой золотыми нитями ливрее. По виду – сущий генерал, от одного его вида всякого невольно брала оторопь.
– Вы к кому? – басовито поинтересовался швейцар, преградив инспектору дорогу десятипудовым телом.
– К господину Моргану, – холодно ответил Дриу, понимая, что подвинуть такого молодца – задача не из легких.
– Как вас представить, месье? – не утруждая себя дружелюбным обращением, спросил швейцар.
– Я инспектор Дриу из уголовной полиции.
– Кхм… И по какому делу, позвольте поинтересоваться?
– Об этом я сообщу господину Моргану, – нахмурился инспектор.
– Сейчас доложу, – поколебавшись, проговорил швейцар. – Вы располагайтесь, господин Дриу, – он указал на диваны, расставленные вдоль стены.
– Ничего, я постою. Надеюсь, господин Морган не заставит меня долго дожидаться, – со значением произнес инспектор. – Иначе в следующий раз мне придется заявиться к нему с ротой полицейских.
– Хорошо, господин Дриу, я сообщу об этом господину Моргану, – с холодной сдержанностью отреагировал швейцар. И неожиданно легко для своего крупного тела пересек холл и скрылся за боковой дверью.
Холл, увешанный работами портретистов французской школы, больше напоминал зал музея. Внимание инспектора привлекла картина Франсуа Жерара «Мадам Рекомье», выполненная с невероятным изяществом и мастерством. Женщина сидела боком в мягком кресле, опершись правой рукой на сиденье. Босоногая, в легкой сорочке, подчеркивающей ее высокую красивую грудь, она невольно манила к себе, притягивала взгляд, очаровывала. Эта была одна из лучших картин Франсуа Жерара, последнего представителя ушедшей портретной эпохи. Вот только смущение вызывал тот факт, что он видел эту картину в Лувре в зале французской живописи. Джон Морган – не тот человек, который станет развешивать в своем доме копии, пусть даже искусные. А с его связями не составит большого труда поменять подлинник на копию.
– Вам нравится? – неожиданно раздался за спиной басовитый голос.
Обернувшись, инспектор увидел хозяина дома в элегантном сюртуке по последней моде. Ему и прежде приходилось встречаться с Морганом: всегда безукоризненно одетый, он производил благоприятное впечатление на каждого, кто с ним общался. Весьма полезное качество для деловых переговоров. Он был из тех немногих людей, что даже в домашней обстановке предпочитают одеваться в деловой костюм, как если бы через минуту ожидался совет директоров.
– Картина великолепная.
– О, да! Это один из лучших портретов Франсуа Жерара.
– Если мне не изменяет память, то точно такая же картина висит в Лувре.
В темно-зеленых глазах магната блеснул зловещий огонек.
– Вы не ошибаетесь, господин инспектор. Только меня не в чем упрекнуть. Я не похищал ее из Лувра… если вы это имеете в виду. Это всего лишь искусная имитация. Какая именно нужда привела вас в мой дом? Слушаю вас.
Женщина, нарисованная почти столетие назад, странным образом пленяла; покрывало, наброшенное на ее ноги, выгодно подчеркивало овалы, волнуя; невольно возникла зависть к тому мужчине, что обладал столь совершенным телом.
Инспектор перевел взгляд на банкира.
