В его биографии оказалось немало интересных деталей. Мать – польская аристократка, даже не сразу его признала, и весьма туманно стоит вопрос об отцовстве Гийома Аполлинера. Предположительно им был аристократ итало-швейцарского происхождения Флюджи де Аспермонт. Кроме Пикассо, занимавшего в отношениях с ним центральное место, он водил дружбу с людьми, имеющими весьма сомнительную репутацию, и с теми, чьи дела хранились в отделении криминальной полиции: марвихерами, домушниками высшей категории, карманными ворами.
Так что палитра интересов господина поэта была чрезвычайно разнообразна: от поэтов-авангардистов с кубистом Пикассо до модисток с марвихерами. Такой колоритнейший персонаж запросто может стать идейным вдохновителем международной банды грабителей произведений искусства. Весьма размашист был географический диапазон его гостей: от личного секретаря господина Моргана (крупнейшего американского капиталиста, имевшего впечатляющую коллекцию живописи и продолжавшего скупать только самое лучшее) до русского мецената Рябушинского, с которым поэт пребывал в приятельских отношениях.
Утром инспектор Дриу попросил у прокурора разрешение провести в квартире поэта обыск. Резолюцию прокурор вынес не сразу, несколько минут он изучал разложенные на столе бумаги, а потом поднял тяжеловатый взгляд на оробевшего инспектора.
– Вы знаете, во что может все это вылиться, если в доме Гийома ничего не окажется? – строго спросил прокурор.
Вопрос был непраздный. За прошедшие сутки инспектор сумел собрать на Аполлинера весьма объемное досье и прекрасно был осведомлен о том, что поэт был одним из влиятельнейших деятелей авангардизма, пользовавшимся покровительством самого министра культуры.
– Представляю, – ответил инспектор, стараясь придать своему голосу браваду. Вот только в самом конце фразы бодрый тон сорвался на досадную хрипотцу, а жизнеутверждающая улыбка смялась до гримасы белого клоуна.
Внимательно посмотрев на Дриу, прокурор ничего не ответил, лишь только хмыкнул и широко расписался на ордере.
Уже через час инспектор Дриу в сопровождении четырех полицейских стучался в дверь господина поэта. Филеры, дежурившие у его дома, сообщили о том, что большую часть ночи поэт разъезжал по ресторанам Парижа в сопровождении юных модисток и заявился в квартиру только под утро мертвецки пьяным, опираясь на крепкое плечо слуги.
Поднявшись на этаж, инспектор Дриу энергично заколотил в дверь:
– Открывайте, полиция!
Некоторое время в комнате царило безмолвие. Затем прозвучал трубный голос хозяина:
– Чего людей будите? Какая еще такая полиция?!
– Уголовный сыск! Открывайте!
Дважды громко повернулся ключ, дверь приоткрылась, и в проеме возникла взлохмаченная голова хозяина.
– Вы кто?
Плотоядно улыбнувшись, полицейский произнес:
– Ваши неприятности, братец… Я тот самый инспектор Дриу, о котором вы нелестно изволили выразиться в газете. Как вы там написали? Его уже давно пора на свалку? Не так ли, господин Аполлинер, или как вас там…
– Но ведь я…. Вы пришли меня арестовать?
– На это есть причины?
– Я полагал, что из-за статьи, – растерянно произнес поэт, понемногу трезвея.
Инспектор тяжко вздохнул:
– К сожалению, у нас за подобные пасквили не арестовывают. Хотя следовало бы…
– Тогда за что? Господа, я не понимаю, за кого вы меня принимаете, я не занимаюсь никакой преступной деятельностью. Я журналист, критик, поэт. Один из тех, кто увлекается авангардизмом… Ага, кажется, я вас понимаю! – неожиданно просветлел поэт. Инспектор Дриу с любопытством посмотрел на Аполлинера. – На меня пожаловался господин Дидро! Ах, какой негодяй! Уверяю вас, я не имею никакого отношения к его подбитому глазу. Будучи пьяным, он не помнит, что с ним происходило, и когда он заходил в квартиру, так споткнулся о порожек и разбил себе лицо. Нажаловался на меня, ах негодник!
– Мы здесь не по делу господина Дидро, – вежливо успокоил инспектор.
Кожа на лбу авангардиста собралась в мелкие кривые складки, что подразумевало усиленный мыслительный процесс. Некоторое время, подняв глаза кверху, он усиленно соображал, перебирая все возможные грехи, в которых был повинен последние полгода, после чего неожиданно расслабленно улыбнулся:
– Ага, кажется, я начинаю вас понимать. На меня пожаловался ямщик с Луврской набережной. Но поймите меня, господа, – возмущенно протянул поэт. – Проезжая, он, бестия, оглоблей едва не зацепил мою очаровательную спутницу. Мне ничего не оставалось, как просто отнять у него кнут и как следует отхлестать его. – Осознав, что наговорил лишнее, тотчас поправился: – Точнее, я хотел сказать, что мне пришлось малость проучить этого негодяя!
– Так вы его все-таки избили?
– И стукнул-то раз-другой, но за причиненные неудобства дал ему франк. Не думал, что он обратится в полицию.
Инспектор криво улыбнулся. Поэт был весьма занятный малый. Его богемная жизнь протекает весьма бурно, если попристальнее к нему присмотреться, то отыщется немало проступков, за которые его можно будет отправить в арестантские роты.
