А если вдруг вы почувствуете себя одиноким в городских парках, не ложитесь на спину, ибо тогда вы увидите безмятежный солнечный свет на листьях, спокойные облака, птиц, укрывающих одиночество под своими крыльями; но не ложитесь и лицом вниз, ибо тогда вы почуете запах земли, услышите легкий шум и одну минуту будете жить жизнью всех этих крохотных существ, что копошатся в истоптанной траве. Бегите от таких зрелищ, запахов и звуков, дабы страх, а то и ужас перед своей участью не посетил вас. Бегите на улицы, бегите в дома ваших соседей, болтайте и бодритесь!»
Двадцать лет спустя он уже не сомневался, что путь цивилизации, по которому устремилось человечество, может завести в тупик: «Я считаю, что современная нервозность и отчаяние вызваны постепенным осознанием того, что будущее не сулит нам ни надежд, ни вознаграждений... городская жизнь слишком на нас подействовала; если мы не живем в согласии с природой (а это происходит слишком часто), мы вообще забываем, как нужно жить».
Изучение «Комментария» дает нам возможность проследить, какие раздумья приводят Голсуорси к протесту против любых форм несправедливости. В отличие от других писателей и мыслителей Голсуорси не удовлетворялся одним лишь изложением своих взглядов. Он был человеком действия – как в условиях общественной жизни, активно организуя движения за реформы или принимая участие в них, так и в своей частной жизни, неустанно помогая тем, кто стучался в его дверь за помощью.
Первый случай, когда он открыто выступил против несправедливости, был непосредственно связан с его профессией, более того – с его близким другом Эдвардом Гарнетом. Летом 1907 года пьеса Гарнета «На переломе» была передана в государственную цензуру. Вопрос об отмене цензуры на пьесы уже поднимался годом ранее Уильямом Арчером, но после запрещения пьесы его друга им занялся и Голсуорси. Стал обсуждаться вопрос о создании комитета или «Лиги» литераторов. У Голсуорси теперь были влиятельные друзья; в мае того же года, обедая с К. Ф. Мастерменом в палате общин, он познакомился с Уинстоном Черчиллем, и, теперь в июле, рассчитывал на их помощь. «Что касается палаты общин, – писал он Гарнету, – я обратился к Мастермену с просьбой принять меня. Но Баркер телеграфировал мне, что, по его мнению, вряд ли это осуществимо. Недавно он тоже предпринял такую попытку. Если Мастермен мне откажет, я попробую встретиться с Р. К. Леманном». Обстоятельства ему не благоприятствовали; стояло лето, и «все разъехались. С Шоу я виделся в Уэльсе, а с Арчером в Кембридже». Театральный режиссер Ведренн отказался примкнуть к ним. «Он сказал, что для него это слишком опасно. Это могут позволить себе писатели, но не те, кто, подобно ему, зарабатывает себе на жизнь, арендуя театры».
Понадобился новый толчок – цензурирование пьесы Грэнвилла-Баркера «Пустыня», чтобы движение приняло конкретные формы. Во время обеда на Аддисон-роуд, 14, Голсуорси заручился поддержкой своего друга Гилберта Мюррея и убедил его поговорить с Дж. М. Барри. Три литератора образовали ядро комитета, им помогали Уильям Арчер и Грэнвилл-Баркер, «довольно вялую помощь» оказывали Артур Пинеро и сэр Уильям Гилберт.
Комитет если и не добился своего, то был весьма активен. Было разослано подписанное семьюдесятью одним драматургом циркулярное письмо; министр внутренних дел Герберт Гладстон согласился принять представителей комитета; в конце концов был составлен законопроект, поддержанный сначала Чарльзом Тревельяном, затем Робертом Харкуртом[66]. В результате осенью 1909 года он был рассмотрен на совместном заседании обеих палат в присутствии Голсуорси, которому было дано слово.
На жалобу отреагировали, писатели высказали свое мнение, члены парламента сыграли свою роль, и таким образом дело было закрыто. В 1931 году, много лет спустя, когда этот вопрос вновь стоял на повестке дня, Голсуорси писал миссис Даусон-Скотт, основательнице «Пен-клуба»[67] – международной ассоциации писателей: «Я примирился с этим злом как с наименее вредной формой вмешательства в наши дела. Поэтому, если Вас интересует мое мнение, пожалуйста: бросьте все это. Из Вашего протеста ничего не выйдет». Так безрезультатно закончилась его первая кампания.
Голсуорси испытывал какой-то странный, почти болезненный интерес к тюрьмам, особенно в Дартмуре. Путешествуя пешком по сельской Англии, Шелтон выходит к стенам тюрьмы: «вид мрачного здания застал его врасплох»; но это является резким контрастом по сравнению с «фантастическим волшебством его утренней прогулки по окрестностям Дартмура, окутанным золотой дымкой, которая постепенно сгорала, открывая небо такой чистой и свежей голубизны, как вода в ручье». Эти два чувства глубоко укоренились в душе Голсуорси: почти животная любовь к открытым просторам, природе и деревенской жизни и ужас, приступы клаустрофобии при мысли о любом виде заточения.
